Дом восходящего солнца

Как обычно, спозаранку, Егор принёс на господскую кухню лукошко с ягодами.

Сегодня, как никогда, ягоды были изумительно хороши: крупные, спелые, без малейших следов червоточин, одним словом, — не ягоды, а загляденье.

Пока Фёкла с Марфушей спорили — что делать с ягодами, Егор подхватил лукошко и унёс его восвояси.

Тем более, что девки неожиданно обнаружили неподалеку от кухни бездыханное тело молодого и симпатичного господина, похоже — иностранца, с толстым портмоне во внутреннем кармане сюртука с пятью паспортами на нерусском языке, да и начали вокруг этого тела по-бабски охать да ахать, — Нешто это давний знакомец барыни по фамилии Фандорин?

Егор же продолжал своё дело, а именно — в течение получаса повторил фокус с хождением за ягодами еще два раза.

Что с него взять — даун.

Мог бы подумать сторонний наблюдатель. И был бы неправ.

Ибо серьёзные и тяжкие думы были причиной такого странного поведения и забывчивости Егора.

Ему до слёз было жалко своего кровного брательника, — Герасима.

Мало того, что тот и так Богом обижен, так еще эти вздорные и взбаламошные претензии барыни из-за кутёнка. Хотя какой — претензии?, — настоящие предъявы.

Трансцендентный экзистенциализм и гендерное неравенство правят миром, — сворачивая самокрутку, с тоской подумал Егор, — И ведь всё из-за чрезмерной, неподдающейся мужской логике заносчивости, спеси, чванства, высокомерия, претенциозности, кичливости, надменности, напыщенности, звезданутости, самовлюблённости, снобизма, в конце концов.

Смачно харкнув и метко попав в гребешок на голове пробегающей мимо с кудахтаньем курицы-пеструшки, сказал, как припечатал, — Сука!

Кого он имел в виду — барыню или собачонку, да и имел ли он их вообще, в общепринятом смысле этого слова, или у него с ними были обычные партнёрские отношения невинных посягательств без строгих обязательств, нам неведомо.

 

Тем временем лучи поднимающегося из-за вишнёвого сада солнца уже ласкали не только крышу, но и ставни, и окна, и веранду дома с мезонином, а самые бойкие и дерзкие из них заглядывали даже внутрь дома, в господские спальни.

Барышни похрапывали.

Хотя и по-девичьи — тонко, нежно, с лёгкими вздохами.

Храпели и молодые люди.

Но уже тяжело, руладно, с причмокиванием, всхрапом, и даже простодушным и безстеснительным пусканием ветров.

Вчерашний день и вечер утомили всех. Легко ли: и фанты, и пасьянсы, и музицирование, и гуляния в саду, и катания на лодках по озеру.

Ну и возлияния, конечно. Французское шампанское с последующей полировкой деревенским самогоном, точнее — брагой, отнюдь не лучшее сочетание.

Молодых людей было трое.

Юнкер Вольдемар, подающий большие надежды еще совсем юный пьяница и ловелас, чиновник для особых поручений Филипп — ловкий подхалим, но очень перспективный карьерист, студент Иннокентий — законченный вольнодумец, революцьонер, одновременно — азартный картёжник.

Приехали они в деревенскую усадьбу девиц ***цких на выходные с целью, как витиевато выразился Вольдемар, — провести рекогносцировку на местности.

Хотя какой смысл он вкладывал в эти мудрёные слова, Бог его знает.

Не сомневаюсь, что опытный читатель уже догадался, что Вольдемар состоял хоть и в дальнем, но несомненном, подтверждённом бумагами родстве с известным поручиком ***ским — славным героем первой Отечественной войны.

 

...Когда идентификация Борна была завершена, и тело его было сброшено за ненадобностью в выгребную яму, а паспорта разобраны сметливой дворовой челядью, толкущимися на кухне девками лукошко с ягодами наконец-то тоже было идентифицировано

Марфуша, изобразив почему-то шкодливо-хитрое лицо, сказала Фёкле, — А я вчера видела, как перед обедом какой-то чужой, рыжий мужик ссыпал наши вчерашние господские ягоды к себе в туесок — и был таков!

— Дак рыжий мужик-то — Поликарпушка! — ответила Фёкла, — Ежели он не пиздит ягоды, то его тогда до ночи пиздит Акулина, жена его.

— Это что, это мелочь! — продолжала Фёкла, — А ты знаешь, что сегодня ночью сад-то господский обнесли! Да вчистую!

— И-и-и, страсти-то какие!

 

Новость, что деревья в саду стоят нынче голые, очень даже расстроила сестёр.

— Как же так, maman? — возмущалась старшенькая Ольга, — Вы же договор заключили с Тимуром и его командой, что он всячески будет препятствовать непотребствам и рейдерским захватам, плАтите ему исправно, и что это за дела?

— Рамсы попутал, райкомовец недоделанный! — цедит сквозь зубы средненькая, -Маша.

— Только и того, — жеманно поддерживает сестёр младшенькая, Ирина, — что на калитке нарисовал звезду.

— Да пошёл он в..., — грубо, но в рифму выражается maman.

И добавляет, — Да и звезда-то масонская!

— Дак ить с садом, как пить дать, — это Мишка Квакин лиходеит, — подаёт скрипучий голос убогая, живущая в доме на правах приживалки.

Что, кому и как пить дать — этого мы не знаем, зато сведущие люди бают, что когда-то, будучи моложе, старушенция тоже была гожа, пригожа и даже вхожа.

В некоторые кабинеты.

Не зря слава о ней шла, как о маркизе Помпадур. Местного розлива, ясное дело.

Но — укатали годы сивку-бурку. И стала она мелочна, склочна и желчна, не видя, что уже смешна. Всё сучкИ у других высматривает, своих брёвен не замечая.

Вот такая, ежели по-нынешнему, шаверма — прямо горе от ума.

Уж не знаю — так иль нет, узнаваем ли портрет.

 

Вечером, сев кружком, сёстры дружно вышивают.

На пяльцах.

Но пальцы у всей троицы болят после вчерашней вечерней прогулки.

Думаете, легко ползти по лугу почти на четвереньках, объемшись бражки, да еще периодически получая шлепки по ягодицам от раздухарившихся гостей?

С такой силой, что шлёпки спадают.

А девайсы с крылышками из панталонов выпадают.

А тем временем за стенами комнаты, где в вечерних сумерках сидят сёстры, слышны какие-то шорохи, звонкие шлепки, звуки падения чего-то или кого-то, сдавленные вздохи, сдерживаемые смешки и даже тщетно скрываемый громкий шёпот.

Это Володенька, Филипп и Иннокентий дружно брюхатят дворовых девок.

— Господа, вы звери! — кричит им Ольга и стучит в стену.

— Как это гадко! — вторит ей Маша.

— Это просто невыносимо! — шепчет Ирина и мечтательно закатывает глаза.

К вечеру, став перед иконами в углу, сёстры усердно молятся и расходятся по своим комнатам, как красиво раньше говаривали, — опочивальням.

И слава Богу.

 

Что, как говорил классик, революция покончила с этими безобразиями.

Что разбрелись наши герои, аки покемоны, по свету, да и канули в лету.

А на месте дома восходящего солнца давно уже стоит отель «Калифорния».

Но отчего же иногда становится даже не то что тоскливо, а до болей в сердце тоскно, и щемящая грусть и печаль окутывают тебя, и задаешься глупым, дурацким вопросом, — как это у великого малоросса получилось, что, казалось бы, всего лишь в нескольких фразах зашита, упрятана такая поэтичная, удивительная, философская глубина и, в то же время, — неземная красота словосложения, — Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои... Редкая птица долетит до середины Днепра!

Эх, Николай Васильевич! Знал бы ты, что не пройдет и двести лет...

И долетит.

И до середины.

И перелетит.

И тыщупятьсот раз.

Откуда и подумать не мог.