Что
Из автоцикла Заплечные вопросы
… и часто я угадать хотел,
о чём он пишет.
Александр Пушкин
Меня учили. Учили что литература и вообще художество – царство мёртвых, открытое для того, чтобы колдуны-литераторы и прочих искушений мастера обретали удовольствие непокоя лестью, похвалой и наградами от возбудившихся обнажением натуры и красотой, положительной и отрицающей: всем всего и даром, и да никто не сойдёт с постамента обиженным. Если ты не принимаешь законов этого царства, ты не то что не сойдёшь, а не приткнёшься – вышвырнут с первого допроса, до заполнения анкеты-пропуска, и ты никогда не станешь мёртвым. Не умрёшь по-настоящему, но пребудешь межмирным призраком, клочком тумана, распадающегося веществом кладбища – закрытого, засаженного – помнить – картошкой, перерытого вдоль и поперёк траншеями ходов временного сообщения.
Смотрят ли в небо мёртвые? Вот, от нечего делать и вопросительно – смотрят? Ведь я, а и человек «вообще», мы всегда вопросительны, особенно когда нечего делать и не у кого спросить – что. Отчего что? Это самый простой и самый короткий по неисчерпаемости вопрос, самый обыденный для свадебного виночерпия. «Что делать», «кто-что виноват(о)» и прочие благоглупости – расширение тупика, когда однушку делят на клетки и радуются: «теперь нам есть куда и за кем пойти».
Мёртвые… смотрят ли… Если по сю пору не смотрели, теперь – будут. Я знаю. Я не могу не знать: у меня есть что. И первым из смотрящих станет очарованный князь, один из древнего рода князей, как и все истинные князья мира сего, рано или поздно, но именно в свой, а не чей-то час отправляющихся на поиски верёвки для плетения из неё реплики лестницы имени Иакова. Он теперь же встанет с уготованного ему места и, не оглянувшись ни на кого из соседних, обратится через бездну сумерек и через неё – эхом – в меня:
- Я понял, почему человек является самым счастливым из всех живых существ и достойным всеобщего восхищения и какой жребий был уготован ему среди всех прочих судеб, завидный не только для животных, но для звёзд и потусторонних душ. Потому что он-то и есть подлинно великое и единственное чудо. Невероятно и удивительно! А как же иначе?
Джованни, бог ты мой! О святые Мирандола и Конкордия! Мне руки мешают. Отпилите мне руки, режиссёр, отгрызите Устами истины, чтобы не покуситься на восхищение чужой собственности, которая всегда и вовеки – женскага роду! И не забудьте залечить чудом нанесённые увечья. Потому – во мне два желания: бежать и во все восемь рукавов обнимать оставленное в побеге, невидимое, откуда вот-вот, из высших по хрустальности сфер, не помедлив и мгновеньем, ответится «иначе», в осенении доплечного, завитого, напудренного и пронафталиненного парика; жестоко ответится, по-декански, как заведено у ирландских англов и правящих ими гуигнгнмов (языком шею свернёшь):
- Вся моя любовь обращена к отдельночеловекам: я ненавижу породу законников, но люблю адвоката имярек и судью имярек; то же самое относится и к врачам, которые себя-то исцелить не в состоянии. Но прежде всего я ненавижу и презираю животное, именуемое человеком, хотя от всего сердца люблю не скажу каких – всех! – имяреков по отдельности.
Усмехается.
Младший Плиний уже завещал полмиллиона сестерциев на содержание детей нашего города, или мне это снится? Изумление как выпадение из ума вопреки тому, что по исследованию докторов и френологов голова у меня устроена так, что повреждение ума невозможно, но это факт: этот, в парике и в должности, он насмехается.
Он рубит – под князем, под собой, мною – рубит:
- Аристократ – это несчастное создание с прогнившими телом и душой, которые впитали в себя все болезни и пороки, унаследованные от десяти поколений развратников и глупцов. Dixi!
Ему нечем возразить. I'ts a kind of magic.
Там, у мёртвых выученного мной царства, с врождённой дуре-природе иллюзией смены дня ночью, для поддержки чахнущих гормонов радости, всё так. Так, чтобы не осталось лазейки для галлюцинаций – анкетных, из маргиналий, у бездны на краю:
- Даже смерть предала меня.
- Poeta, non dolet.
Слышишь, бауленька моя, Елена крестовоздвижница, как скрипят в скриптории немолчные перья хронистов, насмерть переписывающие последнюю книгу непокоя? Что тебе успел вышептать немилосердно испытуемый будущий епископ Иуда? Что?
Может быть, это – из меня, гетеронимного:
- Я был Кастеляном, пока мечтал, и поэтому никогда не был никем. Мои войска были разбиты, но поражение стало курьёзным, и никто не погиб. Я не потерял знамён и штандартов. Но там, где эти знамёна должны были появиться, мой сон прервался. Это случилось на углу забытой всеми улицы, у детской песочницы оборванного сентябрями августа. Того самого, навечно застрявшего в городском саду.
*
Да, мне тогда было нечего делать, до чортиков надоело забрасывать в небо крючок с наживкой из трёх букв вопрошания: что. В вечорке прочитал интервью с заезжей знаменитостью, пожаловавшемся на страдания одиночеством бессмертия: ночами, дескать, приходится бродить по улицам в пустой надежде хоть с кем-нибудь поговорить. Бедолага: провалил крайний кастинг, отринут царством, где на вратах – по золоту – вытравлено: Нам следует отвергнуть земное, пренебречь небесным и, наконец, оставив позади всё, что есть в мире, поспешить в находящуюся над миром курию, самую близкую к высочайшей божественности.
Тьфу! Вечорку дочитывал, устроившись на лавочке. Рядом – детская площадка. В песочнице – до срока и времени не знающие спешки: девочка, лет семи, и мальчишка, по схожести в лицах – девочкин брат, нятилетка. Меня не видят. Дети обычные, и одеты как обычно одевают детей в ласковое послелетье: на девочке платьишко в мелкий цветочек, голубенькое, носочки в тон, сандальки; мальчик в сереньких шортиках и рубашке, в плетёнках на босу ногу. (Носки, серенькие – рядом, набитые песком: бомбы для разрушений.) Возня в песке (типично: замок или дворец) успела наскучить; к вопрошаниям в несущее чернодырный свет ещё не возросли; поэтому мальчик спрашивает ближнюю к себе, старшую сестру, много, по его суждению, пожившую, спрашивает известную ей тайну:
- Расскажи мне про жизнь!
Девочка – заинтересованно:
- Про какую жизнь?
- Про жизнь школьников.
Девочка, мигом схватив высоту положения, частя, едва не скороговоркой:
- Ой, это просто: книги, книги, книги, потом переменка. Потом снова книги, книги, книги, потом обед. Потом опять книги, книги, книги и мороженое. Потом…
Мальчик догадлив, перебивает сестру:
- Снова книги?
Девочка, грустно вздыхая:
- Не, потом мыться и спать.
Мальчик, не очень-то обрадованный картиной будущей своей жизни, с подозрительной, а всё ж таки надеждой:
- А про жизнь взрослых расскажешь?
Девочка, оживившись после столь-то оглушительной (для себя самой) коды, восклицает:
- Конечно! – и прибавляет, уже заговорщически: – Только я лучше расскажу тебе про жизнь тётенек. Слушаешь?
Мальчик, пожав плечами, – мол, что с девчонки возьмёшь:
- Да.
Девочка встаёт над ним, оправляет платьице и размеренно, назидательно, подражая кому-то из старших, возможно, учительнице, выдаёт:
- Это работа, работа, работа. Потом воспитывать детей, если дети, конечно, уже есть, потом кормить детей, потом кормить мужа, потом снова работа, работа, работа, потому что надо заработать деньги, а потом укладывать детей спать.
Мальчик, совершенно огорчившись:
- И всё?
Девочка, торжествующе:
- Всё!
Мальчик подняв бомбы своих носков, высыпая из них песок, похоронно высыпая на дворец или замок:
- Грустная какая жизнь…
Пауза. Девочка разводит руки по сторонам света и вдруг – всполохнувшись, как вспомнив нечто важное, самую сердцевину:
- Погоди! Ещё не всё, я ошиблась.
- Что? – изумляется обнадёженный мальчик.
- Я выписала из одной книжки, у мамы подглядела.
Девочка поднимает из песочницы игрушечную свою сумочку на кнопке, вынимает крохотный блокнотик и читает из него, старательно:
- Для удаления пятен на лице: пять кусочков хлебного мякиша размачивать в течение пяти часов в пяти бокалах молока, после чего смесь поместить в перегонный аппарат; водой, полученной от перегонки и с добавлением небольшого количества буры, вымыть лицо и, не вытирая, дать ему просохнуть.
Дочитав, девочка долго смотрит на мальчика, стараясь поймать произведённое впечатление. Видимого впечатления нет, мальчик пытается сознать услышанное; его смущают незнакомые слова, вроде перегонного аппарата и буры, причём последнее слово он, как и я услышал «дурой». Спросить он не решается, молчит. Тогда девочка снова раскрывает блокнотик, читает:
- Для придания волосам золотистого цвета розовый мёд перегоняется в перегонном аппарате на медленном огне. Водой, полученной от перегонки, мыть лицо, а оставшейся массой золотистого цвета намазать волосы, предварительно вымытые и тщательно высушенные.
Девочка закрывает блокнотик, прячет в сумочку. Она довольна успешно проведённым уроком:
- Теперь точно всё!
У мальчика в лице выражение брезгливой скуки. Он натягивает носки, морщится: песок не весь высыпался, мешает. Снимает носки, снова вытряхивает. В конце концов, обувшись, встаёт на бортик песочницы (так он сравнялся ростом со старшей сестрой) и выкрикивает в неё:
- Ну и дуры вы все!
Убегает. Оглядывается и бежит дальше.
Лицо девочки – гримаса снисходительного презрения.
Я вспоминаю – из одного частного письма одной женщины одному мужчине, очередному мужу её: «Моё призвание – быть директрисой детского приюта. Бог посылает мне детей со всех сторон».
Женщина на все стороны света женщина. Подрёберное расширение вопросительного что. Я задумываюсь: что об этом скажут князь еретических созерцаний и декан благословенного презрения? Я ведь иду спрашивать – что?
На месте невозможного ответа подозрительную тишину режут три хлопка в ладоши: режиссёр, его помощник и ассистент с ними. Съёмки окончены. Началось. Или свершилось. Что?