Заводские байки 3 Майти Маус и все-все-все
Заводские байки 3
Майти Маус и все-все-все... Однако, вернёмся к мастерской при гальванике, ибо там историй было-было...
Работа была в две смены, и Сёмкиным напарником был Майти Маус, внешне прям клон Высоцкого. Крепыш небольшого роста, сверхмужское аскетичное лицо, узкие губы, крутой норов и голосище, не соответствующее габаритам. Он был пайщиком винипласта.
Если вкратце, то:
Гальваника — это прежде всего агрессивные среды, где от железа уже через сутки не останется ничего. Все ёмкости, круглые, прямоугольные, овальные, шестигранные вращающиеся шестигранные «колокольчики» всё из пластика, листового винипласта. Семён потом тоже поднаторел в этом, и случалось, изготавливал «гальванику на дому» для подпольщиков — цеховиков.
Подобие паяльника, только из жала идёт горячий воздух, специальные прутики, ну и сноровка. Регулируемые мощные выпрямители были уже пройденным этапом, а химикатов было дуро́м, главное — не жопиться на магарыч неразбалованным жизнью химикам, и конечно же, Учителю.
Его гуру было уже за сорок, поэтому двадцатипятилетнему балбесу он казался чуть ли не дедом. У Вовы Мауса был диагноз ОРЗ (очень резко завязал). После такого стресса в организме метаморфозы неизбежны, и Могучий Мышь стал суров, безапелляционен и категоричен. Но баек о нём ходило немало. Его шутки были довольно жёсткими, но он быстро бегал, и это иногда спасало.
Вот эпизод:
Гегемон прибухивал на работе, как за здрасьте, и вот тот памятный обед.
Классика жанра: трое, но не в лодке. Третьим был собака Удалайский, от природы косой, жёлчный и гнилой тип лет пятидесяти, угнетаемый одной особенностью: Он был патологически брезглив. Любая козюля-волосина вызывала у него рвотные позывы. Не помогало ничего, даже по бабкам ходил. Но то ли днюха у кого была, то ли ещё что, в общем взяли и его. Поднялись в район заводской оранжереи: цветы, птички и безлюдье. Идиллия. Майти Мауса, как самого молодого послали за закусью. Он привычно перемахнул через трёхметровую стену к магазинчику напротив и взял полпалки варёной колбасы. В те времена по всей стране всё заворачивали в серую бумагу (вот экология была!). Выходит с колбасою Вова и видит: сбоку дороги лежит дохлая кошка... Лето, мухи, черви... Не моргнув глазом, перекладывает колбасу в карман засаленной робы... и заворачивает в эту бумагу кошку... Как только выпили и руки потянулись к закуси, шутник развернул бумагу. Стоит ли говорить, что на трупике веселилась вся потревоженная фауна! В общем, к вечеру, когда Удалайского немного отпустило, он поклялся убить Вована...
Вспомнилась ещё одна история:
До завода Вован работал путевым обходчиком. Зима, пурга, мороз. Бригада греется в теплушке. Карты, чай и вялые разговоры. Одному мужичку приспичило " до ветру«, и по-серьёзному. Надевает овчинный кожух, выходит. За ним выскользнул в морозную тьму и Майти Маус, прихватив совковую лопату... Мужик отошёл, разгрёб девственный снег задрал кожух и сел... А под ним уже была лопата! Этот гад ловко выбросил сброшенный балласт коллеги во тьму рельсового полотна и убежал. Надо ли говорить, каким задумчивым ходок до ветру вернулся в теплуху...
Через минуту один говорит: «Что-то говном воняет»... Этот молча надевает кожух, выходит, а коллеги уже к окну прилипли давятся от хохота, пока этот бедолага под вой пурги исследует каждый сантиметр одёжки и ногой ворошит снег. И так несколько раз. В общем, потом, когда уже все были в полуобморочном состоянии, явили горе — серуну тайну. Как выжил после этого отважный Майти Маус, история умалчивает.
С Удалайским случилась ещё одна занятная история.
Когда Сёмка только пришёл, то сразу начал наводить порядок, ибо это была не мастерская, а была Авгиева конюшня. Помимо пустой стеклотары, какой дряни он оттуда только не выгреб! Но время охуительных историй всегда приходит внезапно. В руки новобранца попалась загадочная вещица: из нержавейки, с колечками под пальцы, как у ножниц, но на выходе — цилиндрик, состоящий из двух половинок, которые раздвигались, как челюсти крокодильчика при нажатии. Заходит Майти Маус: «О! Так это же пиздорасширитель!»
Заработала мысль: Куда его применить?
Положили одному примерному семьянину в сумку. На следующий день — пересказ эмоций жены, нашедщей у благоверного сюрприз. Девайс «пошёл по сумкам». Некоторые смеялись, другие ругались, но пиздорасширитель всегда приносили обратно, чтобы подложить ещё кому-нибудь. И лишь Удалайский перед выходом всегда перетряхивал сумку, скалясь: «Хрен у вас чё получится!»
Однако, гальваника — производство вредное, и всем выдавали молоко. В советской стеклянной бутылке. Чтобы не таскать с собой, был договор: ты сегодня берёшь три литра, я завтра, и т д. И вот дошла очередь до Удалайского... ну вы поняли.
На следующее утро он пришёл сине-зелёный. Очевидно, обнаружил не сразу, а когда звякнуло уже на дне банки... И загадочный прибор больше никто не видел.
Через несколько дней случилась в цеху у кого-то днюха. Стол — горой, и в «градусе» недостатка не было, а старший мастер выкатил ещё и литр спирта. Сперва было всё сообща, но по мере нагружения, коллектив раздробился на стайки: мужики-синяки, бабы — страдалицы, а кто-то, более ебабельной кондиции, заворковал в закуточках.
Вынырнул Серёга Берёзкин, яркий и крепкий блондин, обожатель пения песен под гитару на стихи Есенина:
— Сёма, я клофелин достал и капнул Удалайскому.
— Ты сдурел? Нафига?
— Да он же на всех стучит! Наказать надо. Говорят, напрочь память отшибает.
— Дурак! Он же — дед! Лет пятьдесят ему, ласты может склеить.
— Погнали, позырим.
Нашли Удалайского в беседке перед цехом. Сидит, чуманеет, не соображает ничего. Берёзкин ему:
— Виктор Иваныч, вот ты сука!
Тот в ответ замычал, что-то в духе «явастутвсееехбля»...
И Серёга прервал прения, зарядив ему в табло, резко и точно. Это он умел.
Экзекуцию прервал дикий вопль из цеха:
— Ну выебите! Вы-еби-те! Хоть кто-нибудь, выебите меня!
В чёрной робе, среди ванн с кислотой стояла Алла Николаевна, свиноматка лет сорока, одинаковая со всех сторон. Её вес вместе с компостом решительно зашкаливал за сто тридцать, и редкий олень мог позариться на такую гору щясьтя. Страждущую таки сдвинули с места, налили ещё и притушили флуктуации страждущего организма...
«Хмурое утро в погромной», но не станице а гальванике. Гегемон, с опаской ощупав то, во что вчера пил и ел, и найдя всё в относительно исправном состоянии, потянулся на завод.
Только Берёзкин был на измене.
Встреча с Удалайским. Морду не узнать...
— Виктор Иваныч, а что случилось?
— Ох, не помню, Серёж, не помню...
Можно было выдыхать. До следующего раза...
.............
Ну что, пожалуй, на сегодня хватит)
© ПRO 14’06’26