Грибы в Колизее

«Лучше просить, чем убивать и грабить» – присказка в абсурдистском шедевре электрических поездов, плацкартных (и не только) вагонов, песенке про молодого кардинала римского, супротив папашиной воли отправившегося в Колизей собирать грибы.

И что из этого вышло: без рук, без ног, без языка, пою тут и играю на гармошке; подайте пятнадцать копеек в трудовой доход!

Вспоминается подмосковная электричка, гудящая в юдоль профессорской дачи, с комарами и мухами, клубниками-смородинами, с застольями и разговорами о малопонятном для детского ума, но схватывающими самим наличием своим и дозволенностью причастия к великому миру взрослых, повелителей и творцов живого, мелкого, «крапчатого».

Вспоминается не блещущий чистотою поезд «дальнего следования», грохотливый, усыпляющий железно ритмическим стыкостуком, катящий на тыщи вёрст с грузом непосед мира того (его уж нет нигде, кроме как в неверной памяти), с лесами, полями, реками-мостами, горами в чорных норах туннелей, разом пугающих и веселящих, с шаткими походами в вагон-ресторан, «невкусный», за вычетом лимонада, со станционными, спешливыми торговками «подозрительной» снедью, с…

… с тем же, будто клонированным, неопрятным персонажем с гармошкой и с теми же надсадными завываньями: «В Ватикане пошёл мелкий дождик, собралси кардинал по грибы!..»
Кто-то захлопывал накатную дверку купе, кто-то хмыкал и морщился. Многие подавали «трудовые» монетки. Персонажа проглатывала межвагонная хлопкая дверь, «сестрёнки-братишки» возвращались в привычную безабсурдность поездного бытия, поезд катил и катил, и укачивал. Непостижимость мира истаивала на глазах, смысл, потерявший было – на считанные минуты – берега дозволенного, возвращался в накатанное русло.

Почему-то никто не смеялся. Так – хмыкали и лыбились. Переглядывались и отворачивались.  Позже, много позже я узнал, что «смеяться можно над человеком почти во всех его проявлениях; исключение составляет область страданий, что замечено было ещё Аристотелем».

У книжки товарища Проппа узнал. Узнал как о проблеме комизма и смеха. Сначала удивился странности и фамилии автора, и «проблеме». После – много после – достиг вопросительной полноты: это и впрямь – проблема.

«Лучше просить, чем убивать и грабить».

Выбор невелик, но «поэтому-то», наверное, Христос не был замечен в смехе и «даже» улыбке.

*

Смех и грех. Или грех не посмеяться? Вот же – Сергей Аверинцев в пух и прах разносит «полифониста-карнавальщика» Мишу Бахтина, а с ним и нынешних «смешариков», по недоумению втягивающихся в дичайшее болото «бахтинизма», видящих голенько-чистенькие-умненькие формулки и не обращающих внимания на воплощение их в «обществе спектакля», воцарившемся на Западе и прущего к нам и в нас. А поставь наших-то начитанных в «полифонию» толерастии, да введи в права карнавала гей-парадностей, или, вместе с ходоком по «не тем дверям», прямиком на голую вечеринку неприснопамятных «ошибся дверью», так ой ведь как возмутятся!

 Потребуют отделения мух от котлет. Но без мухобойки.

Итак:
«… Террор смеха не только успешно заменяет репрессии там, где последние почему-либо неприменимы, но не менее успешно сотрудничает с террором репрессивным там, где тот применим. "Смех не воздвигает костров" – что сказать по этому поводу? Костры вообще воздвигаются людьми, а не олицетворёнными общими понятиями; персонификациям дано действовать самостоятельно лишь в мире метафор, в риторике и поэзии. Но вот когда костёр воздвигнут, смех возле него звучит частенько, и смех этот включён в инквизиторский замысел: потешные колпаки на головах жертв и прочие смеховые аксессуары – необходимая принадлежность аутодафе.

"За смехом никогда не таится насилие" – как странно, что Бахтин сделал это категорическое утверждение! Вся история буквально вопиет против него; примеров противоположного так много, что нет сил выбирать наиболее яркие. В Афинах, благороднейшем городе классической древности, великий Аристофан в единомыслии со своей публикой находил очень потешным мотив пытки раба как свидетеля на суде (в "Лягушках"). [...] В евангельском эпизоде глумления над Христом мы словно возвращены к самым истокам народной смеховой культуры, к древней, как мир, процедуре амбивалентного увенчания-развенчания, но ею оттенена горькая нешуточность муки невинного, которого немедленно после окончания шутовского обряда выведут на казнь <См.: сатурналии – О.Л.>. Что касается времён Архаики, когда ритуал увенчания-развенчания был не импровизацией, как для римских солдат в Палестине I в., а регулярно повторяемой церемонией, то ведь и тогда дело тоже кончалось смертью избранника; так что в начале начал всяческой "карнавализации" – кровь…»

*
И далее:

«… А взять русскую историю – если посреди неё различима монументальная фигура "карнавализатора", то это, конечно, Иван Грозный, лучше кого бы то ни было знавший толк во всяческой амбивалентности [...], создавший уникальную монашески-скоморошескую обрядность опричников. И русская народная сказка приняла самого кровавого из русских самодержцев именно как страшного, но великого шутника [...] Иван Грозный был, как известно, образцом для Сталина; и сталинский режим просто не мог бы функционировать без своего "карнавала" – без игры с амбивалентными фигурами народного воображения, без гробианского задора прессы, без психологически точно рассчитанного эффекта нескончаемых и непредсказуемых поворотов колеса фортуны. Да и раньше, в 20-е годы, чем не карнавал – суд над Богом на комсомольских собраниях?

Но сколько было молодого, краснощёкого, физкультурного смеха, пробовавшего крепкие зубы на ценностях "старого мира"! Сельский крестный ход мог быть подвергнут с высоты колокольни тому самому, чему в "Гаргантюа" (кн. I, гл. 17) герой подвергает парижан».

Позднее такого рода практики отнесут на аналои ролевой суггестии.

*
Но отчеркнуть нужно и иное. Аверинцев не был бы, наверное, собою, если бы, именно что по-интеллигентски не сфальцетил на басах, на следующем:

«Ещё важнее для меня избежать недоразумений в другом пункте – я и в мыслях не имею набрасывать тень на безупречную чистоту философских интенций Бахтина, все усилия которого были без остатка отданы защите свободы духа в такой час истории, когда дело это могло казаться безнадежным. Весь смысл человеческой позиции Михаила Михайловича могут, наверное, понять только те, кто были ему и соотечественниками, и современниками; наша благодарность ему не должна иссякнуть. Но в царстве мысли господствуют иные законы, плохо совместимые с пиететом».

Статья Аверинцева явилась в 1988 году, в коде амбивалентно-судорожно карнавалившего Советского Союза, «все усилия которого были без остатка отданы защите свободы духа в такой час истории, когда дело это могло казаться безнадежным». Когда эта «свобода духа» возносилась до кремлёвских звезд из заходившихся смехом аудиторий эстрадных юмористов-сатириков, а насилие, таящееся за взрывами хохота, представлялось бредом сумасшедших, фантазией ущербно теоретизирующих умов...

Кто б знал тогда, что не только «в царстве мысли господствуют иные законы».

*
И, смею уверить, ещё много дельного и полезного для весёлых наших «несвятых святых» есть в статье «Бахтин, смех, христианская культура» Сергея Сергеича Аверинцева.

Пух & крах «карнавальной феерии» в «обществе тотального спектакля».

Но: «если бы мы не были лицемерами, то поубивали бы друг дружку».

Иные в это веруют. Иные – убивают. И то: в Ватикане вечный дождик. И грибы – те ещё. Не говоря о кардиналах.

А в «деревянных» электричках давно не ездил. Поют там ещё, или всё – отпелись?