Два клише в рифму

Эти две истории в стихах не претендуют на оригинальность сюжета, напротив, тут как бы стандарты человеческого поведения: мужского и женского – в знакомых многим жизненных ситуациях.

Построение эпизодов тоже довольно распространённое: это мои ответы на стихи двух поэтов мужчин, двух, так сложилось, Юриев. Назовём их Юрий-1 и Юрий-2. Женский взгляд на предложенные обстоятельства.

Оба поэта – мои хорошие знакомые, и, надо отдать им должное, стоически приняли экспромты-каверы, слова дурного мне не сказав. Значит, что? Удалось! Поэтому и предлагаю – вам.

Совсем краткие комментарии к самим сюжетам. Если первый, я надеюсь, некий срез времени (90-е) плюс мораль о женской и мужской чести, то второй – просто баловство, шутка, упражнение в просторечном языке. Хотя и с выводом. Но не буду дальше спойлер. Сами разберётесь.
    
История №1. Секретутка

Юрий-1:

Она спала с моими замами,
меняя запросто диван.
С незаживающими ранами
я плёлся вечером в шалман.

И мне казалась водка с привкусом,
Я ел не глядя свой бифштекс,
Сидел, как сфинкс, под пыльным фикусом
и переваривал их секс.

Мне безразлична, впрочем, ветреность,
я ждал искристых карих глаз. 
Конечно, всем подайте преданность,
но жизнь катилась без прикрас.

Партнёры верные, но падкие, 
таскали в сумках чёрный нал,
Скрипели лишь диваны шаткие,
она не знала, что я знал.

С тех пор года прошли как месиво,
кто переехал, кто дебил.
Мы развлекались, было весело,
её я всё-таки любил.

Инесса Мартын:

Он был весёлый, не заносчивый
и щедрый – всё, как я люблю.
Его старанья день-и-нощные
для фирмы клали рубль к рублю.

Звалась я в штате секретаршею,
но «секретутка» – мой логин.
Он в первый класс вёл дочку старшую.
Хоть от меня не ждал первин!

На его чёрном, строгом, пафосном,
обжитом офисном столе
любовь мне показалась праздником
под шоколад и Божоле.

Смеясь, я локтем отодвинула
резную рамку, боже мой,
с его законной половиною
и выводком (но не со мной)!

Со мной всё наспех и урывками.
Он маму, помнится, любил.
Объятья наши были пылкими.
Что ж не уехали, дебил?

Он предпочёл жену и родину,
а я – достаток и покой.
Да, уродилась не уродиной,
и не привыкла быть второй!

Ему я изменяла с замами,
нарочно подпустив улик
за неудобными диванами.
Но в зеркалах остался блик

несостоявшейся идиллии.
Вест-Виллидж нынче мой район.
«Любовь»? Всё это проходили мы.
Муж стар, зато не сука он.

История №2
 
Юрий-2: 

Не могу я даже думать о плохом

Не могу я даже думать о плохом.
Это было б непростительным грехом.
Ты безгрешна, ангелочек во плоти.
Мне от ревности привиделось - прости!

Ну а где ты обреталась эту ночь?
У подружки снова скажешь? Не морочь!
У подружки этой Гришка ночевал.
Впрочем, верю – Гришка тот ещё амбал.

Нет, уверен, ты не станешь на троих.
Чёрте что в башку втемяшится мне – псих!
Всё ревную и ревную – идиот.
Только кто тебя поймёт и разберёт?

Ты сегодня на девичник собралась.
Прошлогодний вспоминаю – это страсть!
Заявилась вся помята и пьяна,
и бельё забыла где-то. Всё, хана!

Ещё раз домой вернёшься в неглиже,
я могу тебя ведь высечь в кураже.
Сколько буду, ты ответь мне, ё-моё,
я горбатиться на новое бельё?!

Вот надысь с работы шла ты, как свинья,
против солнышка светилась без белья.
Рассказал об этом кореш мой - Пахом.
Не могу я даже думать о плохом.

Ведь я сам тебя на службу собирал.
Был комплект. А может, в памяти провал?
Неужели как спала, так отпустил?!
Ты уж ревность эту лютую прости.

Инесса Мартын:

Обо мне ты плохо думать не моги

Обо мне ты плохо думать не моги,
на душу греха, мил, не бери.
Я, конечно, хоть не ангел во плоти,
но в мои-то годы вдруг – и на троих?!

Лютой ревностью измучил ты меня.
Ну, у Катьки ночевала. Что ж, родня!
Всю мы ночку говорили о тебе,
что один лишь ты навек в моей судьбе.

Заходил и ейный Гришка – ну амбал.
Представляешь, мой портрет нарисовал!
Оказалось, он художник. Веришь, да?
И напел мне в уши: я – его мечта.

В смысле том, что идеальная модель.
А с моделью что? Её ведь не в постель,
а – на холст изгибы и полутона.
Хоть стеснялась я, но всё ж была должна

платье скинуть и бельишко на часок.
Он – за кисти. На мазок кладёт мазок.
И к утру готов портрет мой. Вот везёт!
Ведь Григорий тот в Париж его свезёт,

чтоб весь мир вдруг удивился бы красе
русской женщины. Чуток устали все:
я, художник, Катя, что мольберт
поворачивала так, чтоб падал свет.

Платье я накинула. К столу
сели мы, ну, выпили чуть-чуть,
Закусили, чем сноха* нам собрала.
Я,довольная, домой к тебе пошла.

Лето! Солнце! Улыбаясь, я иду.
А Пахом, твой кореш, злыдня, тут как тут.
Вечно липнет этот мерзостный субъект
к женщинам чужим. А тут на свет

он мою фигуру рассмотрел.
Батюшки! И что же он узрел?
Что под платьем под моим, Господь прости,
нету ничего. А с полпути

к Катьке возвращаться не резон.
Завтра за своим зайду бельём.
А пока, милёнок, ты меня встречай,
и жестоким словом не пеняй.

Плётку-семихвостку не готовь.
маму не зови свою – свекровь.
Я тебе по-прежнему верна,
и упрёки слушать не должна!

 

* Сноха – жена мужниного брата. В данном случае разведёнка или вдова. Раз с художником сожительствует. Чтоб плохого кто не подумал!