Эфир Офира

Массознанческий миф связывает историю военных поселений в России с именем графа Алексея Аракчеева: дескать, сей «самодур», «истинно-русский неучёный дворянин» (самопрезентация графа Алексея Андреевича), «ненавидимый всею Россией», придумал «военно-поселенческий роман» и воплотил с неумолимой жестокостью, что, в свою очередь, и стало едва ли не единственным, содержательно, наполнением хлёсткого термина «аракчеевщина». За скобками остаётся лютая нетерпимость графа к взяточничеству, а также и то, что именно труды Аракчеева по обеспечению снабжения русской армии, своевременному и боеспособному пополнению войсковых частей, реорганизации артиллерии (признанной лучшей в Европе в мире), и проч. и проч. стали немаловажным фактором в победах во время войны со шведами (1808-1809 гг.) и в Отечественной войне 1812-го. «Идеальный исполнитель, администратор от Бога» – так характеризуют роль графа Аракчеева те из историков, кто сумел освободиться от ярма пропагандистских штампов, навязанных «либерально мыслящими дворянами» и «разночинцами-демократами» XIX века и, как ни странно, в пару к ним – «пролетарскими» тоталитаристами века XX.

Хлеще – нашевсёлый Пушкин, насочинявший в своё время едких и обидных эпиграмм на графа, узнав о его кончине, вывел на письме к жене: «Об этом во всей России жалею я один – не удалось мне с ним свидеться и наговориться». Гений и Злодейство, персонифицированные? Факт, взламывающий иные стереотипы «мышления»: умнейший на всю Империю «француз» Пушкин жалеет, что не смог «свидеться и наговориться» с «истинно-русским неучёным дворянином» Аракчеевым. Для чего? Вопрос с прописью.

***
У сочинителей истории в ходу следующая легенда: будто бы, не то в 1809-м, не то в 1810-м году Александру I попалась статейка некоего француза, мсье Сервана де Жербе (1741-1808 гг.), генерала, придворного и военного министра несчастного короля Людовика XVI (дважды министра, в 1792 году, при том, что за этот год во Франции сменилось 8 военных министров). Серван де Жербе, будучи придворным (sic!), принадлежал к партии жирондистов, считавших себя патриотами-якобинцами. Немногие из них выжили после «истинно-якобинского» переворота, но де Жербе повезло выскользнуть из-под ножа гильотины, он ещё и Западно-Пиренейской армией успел покомандовать, и в 1793–1795 гг. посидел в тюрьме, после – вернулся на службу, при Директории, остался в чинах и при деле у Бонапарта, и был уже в 1807 г. уволен в отставку. Одним словом – renegat, его и де Бомарше успел на эпистоляриях прокостерить. Статейка, заинтересовавшая Александра I, была озаглавлена так: «Sur les forces frontières des états», что я бы перевёл «О силах государств».

Разбирать здесь, насколько глубоко де Жербе раскрыл идею, лёгшую (в «общем» мнении) в основу русских военных поселений, не стану. Ограничусь тем, что корень революционной французской затеи обнаруживаем в событиях 1792 года, когда Сервану удалось провести декрет о создании под Парижем военного лагеря на 20 тысяч добровольцев, «граждан-воинов», с помощью которых было задумано решить разом несколько задач, именно: обеспечение общественной безопасности (полиция), обучение необстрелянных военному делу (в этой части пруссаки шли в ногу с французами), но главное – подготовка армии к исполнению «революционного», а впоследствии и наполеоновского3 принципа: «война должна кормить саму себя».

Итак – легенда: Александр I заимствовал «революционный» опыт революционной французской армии и назначил к «революции» своего комиссара – ретрограда из ретроградов, консерватора из консерваторов, на том, дескать, дело и погорело. Одна деталь, которую обычно опускают, но она, точно чорт из бонбоньерки выскокивает, именно: французская война кормила саму себя на чужих территориях, за счёт реквизиций, проще – грабежей, что приводило в чувство «освобождённых» от феодальных повинностей аборигенов, и так было по всей Европе; русский же «Властитель слабый и лукавый, // Плешивый щеголь, враг труда» повелел, чтобы «война кормила саму себя» во время мира, собственным, «правильно» организованным, «оседлым» и «весёлым» трудом.

Ну, это ли не благодеяние? В позднейшем (1825 г.) Положении о военных поселениях определена была ещё одна, не менее чем «самоокормление» благая цель их создания: «уменьшение, а затем и совершенная отмена рекрутских наборов». (На полях: уменьшать рекрутские наборы начал папенька Александра – Павел.)

***
Но это в 1825-ом можно было вовсю «блажить», когда корпус военных поселений охватил уже третью часть всей армии, представляя собою как бы отдельное от прочей Империи военное государство,4 основанное, что называется, на ровном месте.

Нынешний популяризатор истории свидетельствует: «При объездах военных поселений Александром I всё сияло довольством и благосостоянием. Входя в обеденное время в разные дома, государь у каждого поселенца находил на столе жареного поросёнка и гуся. Очевидцы рассказывают, однако, что эти гусь с поросёнком быстро были переносимы по задворкам из дома в дом по мере того, как государь переходил от одного поселенца к другому. Разумеется, прибавляет к этому рассказу очевидец, ни пустых щей, ни избитых спин государю не показывали». (Прибавлю от себя – эти «переносные» гусь с поросёнком могут иметь ту же природу, что миф о «потёмкинских» деревнях.) Но было и такое – Александр I велел: поселения «будут во что бы то ни стало, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова».

А тогда, при начале, в 1810-ом – по исторической легенде – было так: Александр вызывает к себе Аракчеева, на столе перед ним – переведённая князем Петром Волконским на русский язык статья француза («истинно-русский неучёный дворянин» французским не владеет, да и по-немецки изрядно врёт); Император велит графу читать и принимать к исполнению (с учётом собственноручных пометок Государя на полях, с детальной проработкой и достройкой общего контура до барочных завитков); Аракчеев противится поначалу, но, смекнув, изъявляет готовность «жизнь за Царя» положить…

Всё столь правдоподобно в этой версии «военно-поселенного романа», что грех не уверовать: вот Царь-автор (за французом – только идея, даже не фабула), а вот подручный-типограф; вот замысел, отточенный в деталях, а вот и готовый тираж, с тщательной регламентацией всего, что прежде представляло «хаос русского природного быта».

Что это – следование зачатой Петром Великим традиции втаскивания Европы в Россию через «окно» за ноги, один из феноменов заимствования «передовых», но отчего-то оставшихся отречонными5 идей «просвещённого» Запада, своего рода «революция сверху»6, или «контрреволюция» немецкого, Гольштейн-Готторп-Романовского образца, «золотое сечение», но в обратной пропорции? Любопытный момент: «Александр I дважды виделся с Р. Оуэном7 (во время Венского конгресса и во Франкфурте), а вел. кн. Николай Павлович, посетив в 1816 г. Нью-Ланарк, предлагал даже Оуэну переселиться в Россию с необходимым количеством рабочих».8

Монархия как коммуна? Военные поселения по соседству с фаланстерами – изобретением другого человека-эпохи, автора термина «феминизм», Шарля Фурье?..

***
Легенда без тайны – не легенда, так – факт с теми или иными трактовками. Историческая легенда об авторстве военных поселений, принадлежащем тандему в составе мсье Сервана де Жербе и Императора Александра – из настоящих легенд, фактическое в ней лишь флёр, она чревата если не вполне таинственным, то уж точно укрываемым, вполне по-детски, за кулисой, куда вход «широкой» публике не рекомендован.

Вот – в предисловии к собранию воспоминаний современников о графе А. Аракчееве: «Учреждение поселений было ответом на вопрос, возникший ещё перед Петром I и в нерешённом виде перешедший к его наследникам: как содержать регулярную армию в мирное время без убытка для государственной казны? Павел I в 1770-е гг., в бытность цесаревичем, обдумывал проекты размещения армии на постоянных квартирах, где солдаты жили бы вместе со своими семействами, а их дети со временем заменяли бы отцов в строю. Но за своё недолгое царствование Павел не успел осуществить эти замыслы, и к началу XIX в. Принципы комплектования, содержания и расположения армии оставались прежними…» 9

Павел Петрович, «рыцарь Мальтийского образа», в 1770-е – шаткий наследник; Александр, его первенец, в 1777-ом только родился. О мсье Серване де Жербе и его идеях в эту пору только графу Калиостро могло быть известно (сей как раз в 1779-ом, под именем графа Феникса и в маске безвозмездного, но сребролюбивого лекаря явился в Россию). Таковы факты.

Факты говорят о том, в первую голову, что вопрос содержания регулярной армии имеет ровно такую же историю, сколько насчитывает история регулярных армий (начиная с императорского Рима), и решался он, до известного времени, лобово – отправкой армии на войну: «война (армия) должна кормить саму себя». Прибавлю: и государство.

Во вторую голову, факты ставят под знак твёрдого вопрошания: так ли это было на самом деле? Можно и заострить: не была ли вся эта сцена – со статьёй француза Сервана, с широкими полями для демонстрации царственного творческого потенциала, с вызовом ни бельмеса не смыслящего в вопросе Аракчеева – инсценировкой, что, во-первых, вполне в духе театральности всей той эпохи (в известной среде, разумеется); во-вторых, устроенной ради палимпсестного затирания имени истинного автора военно-поселенной идеи – русского, да ещё и Рюриковича, пускай уже покойного, но ещё вспоминаемого, по прежней известности, но с «сомнительной» репутацией… И то ведь – француз, хоть и ренегат, всё же «приличнее» русака-самоучки, фрондёра и критика.

И наконец – а Павел Петрович (1754-1801 гг.), в бытность Цесаревичем – без намёка на власть, на распоряжение армией, даже без пресловутой Гатчины с её «пушечками» и известными «маневрами» да экзерцициями, мог ли он, как раз в 1770-е, когда зачитывался, под влиянием наставника-«развратителя» Н.Панина и Д.Фонвизина (того самого, автора «Недоросля»), трудами Беккариа, Монтескье, Вольтера, когда едва не пудами, пустопорожне изводил бумагу на «прожекты» преобразований, на «мнения» и «рассуждения» о состоянии дел в Империи и проч. и проч., так вот – мог ли он, самостоятельно, вне чьего-либо влияния, руководства и подсказки набрести в своих «рассуждениях» на прожект радикального преобразования армии и, собственно, всего государства – ради «общего блага», разумеется? Ведь, скажем, дано же было им отходящему к праотцам наставнику своему, Никите Ивановичу Панину (в 1783 году), твёрдое слово счастьефицировать будущих подданных Конституцией (прожект, авторства Н.Панина и Д.Фонвизина, к тому времени был давно уже готов)…

Ни в коей мере не желая принизить умственные способности Павла Петровича, «царя-демократа», по мнению иных историков, «деспота и революционера» (Герцен), «уравнителя и санкюлота» (шведский посол Стединг), «русского Дон Кихота» (Наполеон), и проч., и проч., и проч., усомнюсь и в его претензиях на авторство, и усомнюсь с тою же твёрдостию, с какой усомнился в авторстве его сына, Александра Павловича Первого.

Так что это за русский такой?

***
История не моя специальность, я в ней величина тысячекратно меньшая любого «историка»; моё дело – «истории» некоторых литературных персонажей, а с ними и – немного – их, персонажьих то бишь, авторов, настоящих и вымышленных.  И потому, за «внеисторичностью» расследования-искания, приведу два свидетельства, не вполне академичных, однако и, как представляется, не фантазийных.

Первое – из журнала «Дилетант» (выпуск от мая 2016 г.), в статье о Павле Петровиче в бытность его Цесаревичем: «Он начитался смолоду многих книг, которые, может быть, ему читать при его характере и не следовало бы. Например, книгу князя Щербатова про путешествие в землю Офир. Офир – это некая полумифическая земля, куда библейский царь Соломон посылал за драгоценностями гонцов, и они присылали ему оттуда золото, драгоценные камни и жемчуг. Так вот, книга Щербатова – это очередная утопия. Земля Офирская – это земля, где все живут прекрасно, там царство истинной справедливости. И, судя по всему, эта книга очень повлияла на Павла. У него завязалась очень обильная переписка с Паниным и Куракиным, двумя его, так сказать, менторами, на эту тему. И Павел хотел путешествовать и все донимал матушку просьбами об этом. Наконец, она ему разрешила, уже после второй его женитьбы. И он хотел посмотреть, как живут люди за границами, действительно ли там такой рай, а здесь такой ад».

Второе – от г-на Б.Башилова, в «Истории русского масонства»: «… между Павлом и Паниным возникает оживлённая переписка по поводу написанного масоном князем Щербатовым сочинения “Путешествие в землю Офирскую”.11 <…> это первый, составленный в России план организации социалистического, тоталитарного государства. В жизни офирян всё находится под тщательной мелочной опекой государственной власти <…>. Кн.Щербатов с восторгом живописует, что в государстве офирян <…> “всё так рассчитано, что каждому положены правила, как ему жить, какое носить платье, сколько иметь пространный дом, сколько иметь служителей, по скольку блюд на столе, какие напитки, даже содержание скота, дров и освещения положено в цену; даётся посуда из казны по чинам: единым жестяная, другим глиняная, первоклассным серебряная, и определённое число денег на поправку и посему каждый должен жить, как ему предписано”. <…> Интересно, что в “Путешествии в землю Офирскую” мы находим план военных поселений, созданных позже Александром I <…> “Путешествие в землю Офирскую” князя Щербатова это предшественник “Русской правды” декабриста Пестеля. Строй тоталитарного государства, который намечается в этих сочинениях, удивительно напоминает социалистическое государство, созданное в наши дни большевиками. <…> Александр I не мог не быть знакомым с “Путешествием в землю Офирскую” и наверняка читал её. Творцом идеи военных поселений, оставивших по себе такую недобрую память, был не граф Аракчеев, <…> а масон князь Щербатов».

***

Так уж у нас, в России, повелось – «чуть что», валят на «тлетворное влияние Запада», валят – на один мотив – и правые, и левые, и красные, и белые, и серо-буро-малиновые – валят; повторю – так уж повелось, исторически, и так будет, и будет «всегда», и это понятно: тысяча лет противостояния «скифов» с «двунадесятью языками» набросила столь густую тень на сознания и души, что так, разом, не откинешь, не смоешь, за ещё одну тысячу лет без следа не изживёшь.

Но у нас же, по сю сторону пресловутого «в-европейского окна», стóит равновесно сравнить нечто отечественное с подобным же западным, тут же получишь в ответ и презирающую насмешку, и дрожливое негодование, и брюзжание о нашей «отсталости», «подражательстве», «заимствованиях», а там и всё прочее, что в худшие времена именовали «низкопоклонством», а теперь «импортозамещением».

До поры, то есть до возраста, я ещё удивлялся сему парадоксу, а после – принял, вместе с категоричным Пушкинским «Куда бы нас ни бросила судьбина / И счастие куда б ни повело, / Всё те же мы: нам целый мир чужбина; / Отечество нам Царское Село».

Вдуматься ведь если, то «целый мир чужбина» – это ведь и всё Отечество, за вычетом, единственно и единично, «Царского Села».

………………
Ну хорошо, – вздохнёт не без облегчения иной скептик, – Цесаревич Павел утопию князя Щербатова читал, Никита Панин, князь Куракин – читали, Александр Павлович – читал тоже, «мог читать», по крайней мере, «коли уж» и Гаврила Державин с Радищевым могли читать, а с ними и какие-нибудь масоны, вплоть до Ивана Карамазова с кардиналом Великим Инквизитором… Но вот Пушкин-то, Пушкин – читал ли, точнее – имел ли такую возможность? Ответ сколь прост, столь же и (предположительно) положителен: родным внуком покойного князя Щербатова был Пётр Яковлевич Чаадаев, тот самый, с которым Пушкин познакомился (в 1816 году) в доме историка Н.Карамзина, много в своё время нашедшего для своих трудов в «Истории» князя Щербатова. Да, это тот самый Чаадаев, что «в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес», почти – «Рюрик».

(Сноски, с которых хвалит меня верный мой читатель Ушеля, дам в комментариях – за величиной текста.)