Мост

Мост строили всем миром. Река наша — Калыча, огибающая деревню затейливым образом хоть и спокойна, но необычайно была широка именно в этих местах. То ли местность здесь такова, что ей было где разлиться, то ли Богу так было угодно, чтоб мы могли наблюдать величавость ее вод и наслаждаться спокойствием. От того что в город можно было добраться только минуя реку, все имели у себя в хозяйстве лодку, а то и две. Помимо этого, давненько уже, лет наверно тридцать назад или того больше, был сделан паром, на котором без лодочные переправлялись на ту сторону или просто люд катался туда-сюда, так как развлечений у нас уж очень мало было. Да, что мало, не было совсем. Конечно, можно было километров за десять добраться до деревни Жамки и там уже через их мост перейти, но это на любителя. Да и побить могли. Как-то издавна завелось, что мы не дружили с ними. Так выходило раньше, да и позже, бывало, тоже, то они к нам драться придут, то мы к ним.

Уж как председателю нашему удалось выбить разрешение и помощь денежную на строительство моста никто не знает. Но где-то на средине работ деньги закончились, рабочие разъехались и остались мы на полгода с эдаким недостроем. А надо заметить, что Калыча не застывает в зиму. Вот такая чудная особенность. Кругом может стоять под минус сорок, а ей хоть бы хны, течет себе тихонечко. Только видно, что воды при такой температуре становятся более вязкими, как желе какое и по цвету меняются, из мутно белых превращаются в лиловые. Купаться в ней нельзя. Уж сколько пропало народу, хоть еще предками было говорено, что Калыча необычная речка. Из уст в уста передавалось, что течет она из вышнего мира в нижний и потому всякий кто в нее войдет обязательно унесется смертью по ту сторону жизни. На всех дорогах таблички стояли запретные по этому поводу, но что толку, приезжих в летнюю жару разморит на солнышке и ну давай в реку лезть купаться. Ни одного еще смельчака Калыча живьем из себя не выпустила. Каждый год по десятку или более того вылавливали. А вот ноги помочить у бережка или там воды набрать или постирать что, то это пожалуйста, не возбраняется, Калыча по этому поводу не серчает. А вот еще что забыл! Водится в реке только один вид рыбы, который не встречается в других местах. И не понятно почему, видимо действительно она такая особенная. Даже приезжали к нам эти, как их там? Ихтиологи! Изучали жмурь нашу, это рыбу так смешно у нас называли. Жмурь рыба благородная, большая словно акула какая, поймаешь одну такую и потом неделю ее есть можно, да еще и угостишь кого. Примечательно то, что нет на ней чешуи, оттого и обрабатывать ее легко. Держишь ее в руках, а она как младенчик гладкая да тёпленькая. Ну не все у нас ее ели, многие брезговали или боялись, говорили мол, что это тоже человеки, только под водой живущие. Но я-то видел ее, ничего в ней человеческого нет, окромя кожи. Но на всякий случай тоже перестал ее есть. Ужо наверно годков пять как в рот ее не брал. Ну что еще вам рассказать удивительного? Ну вот, например вот что! Ежели идти скажем вдоль реки туда куда она утекает, за Жамки, за Куравли, за Ипонь, да еще дальше за другие три деревни, названия которых уже не припомню, то до конца не прийти! Как так? А так как дальше в лесах, куда она втекает и теряется стоит туманище! Да, такой желтый плотный туман, даже на коже какой-то непонятной слизью оседает ежели в него забрести. Это так Викулыч рассказывал, сам я там не был, но ему как себе верю. Он хороший человек честный и добрая душа. Он то, Викулыч-то путешествовать любил очень, вот и исходил нашу землюшку вдоль и поперек. Спрашивали мы его про верховья Калычи, так вот он сказывал, что до них тоже не добраться, что мол там тоже стоит туман непроглядный, но цвет у тумана уже другой — лазоревый.

Так вот как прошло полгода с того момента как мост забросили, стали мы сами деньги на него собирать. В город ездили все, продавали кто что мог. Так вот и наскребли на продолжение сей эпопеи и мост все-таки достроили. И вот постройки — это место у нас большой популярностью пользовалось. Кто там рыбу удил, кто прогуливался важно, в общем кто чем занимался. Там как сделали? справа значит, если смотреть от деревни, для машин дорога идет, а слева — для того, чтобы людям ходить можно было вольготно или ежели разъехаться нужно то туда по ширине ровнёхонько две машины входило. 

С мостом этом жизнь у нас, конечно, изменилась. И автобус теперь до нас пустили и приезжих много стало. Приезжали кто на экскурсии, а кто на дачу. Многие повыкупали старые дома, восстановили и теперь значит живут в них по выходным. Нам то что, не жалко, только вот тишины прежней не стало. Музыки всякие включают, на мотоциклах, да квадроциклах рявкают. А что им скажешь?

На кануне того, об чем дальше сказывать буду был сильнейший звездопад. Помню вывали все из изб да во все глаза глядели на это чудо. Красиво было, что еще сказать? И большущие огни летели вниз и совсем махонькие и все как бы в Калычу уходили, такое создавалось впечатление. Ну знамо дело всю ночь прошарохались и на утро никто, окромя малых не встал, все отсыпались. Но встать все-таки пришлось. Была у нас девка такая, Улькой звать. Самая шустрая из всех, у нее мать в коровнике дояркой работала. Так вот эта самая Улька часов в восемь давай из всех своих силенок в рельсу бить. Та рельса у нас заместо колокола еще с войны висела, мы с ее помощью всех на сходку созывали, али, когда пожар предупреждали или еще когда чего приключалось непременно в нее колошматили. Повыскакивали все и заспанные к центру потянулись, там, где у нас два магазина находились. Улька как первых то заметила, давай сразу своим высоким голосишкой верещать, да все рассказывать. Мол убили кого-то, трупы лежат на мосту. А у нас это редкость большая, смерть то! Во-первых, людей не так уж много жило, даже если и с пришлыми вместе, а во-вторых, старики наши не мерли, все жили да жили себе. Викулычу так говорили вообще лет триста уж было! Кладбище-то имелось на окраине, но там уж совсем давние лежали или тех, кого поубивали. Пошел народ на мост и я со всеми, видим действительно лежат два покойничка. Подошли поближе рассмотреть — не наши. Аккуратно по средине положены милые такие, многие даже залюбовались. Пара то была, мужик лет эдак под тридцать, судя по виду и дамочка, тоже примерного того же возраста. Лица синие, а на устах блаженные улыбки, глаза полуприкрыты и как бы на нас всех с прищуром взирают. На женщине веночек был из одуванов. Они тогда как раз в цвет пошли. Сначала подумали, что утопленники они, и их Калыча из себя выкинула, потом пригляделись, ан нет. Сами сухие в волосьях ни соринки, ни травинки-водоросли, чистые аки после бани. Постояли, потолкались, решили их в деревню снести к фельдшеру нашему Петровичу. Сам Петрович отчего-то на общем сборище отсутствовал. Обступили мужики наши бедненьких и попытались было поднять их, но не получилось. Тяжелеными оказались трупики! Несколько раз пробовали и все не выходило, понапрасну только спины посрывали. Походили еще немного вокруг них несчастненьких, поохали, да по домам разошлись. Но делать то что-то было надо, так как ни машинам не проехать, да и сами понимаете вид какой, жутковатый. Ну с машинами как-то разобрались. Акимыч и Сидоров сколотили помост над лежащими и по нему стало возможным передвигаться. Но тут другое началось! Стали в деревне говорить, что не гоже над покойниками ездить, эта выходит кощунство и непотребство какое-то! От того автобус ездить перестал и машинам тоже дорога была заказана. Так наверно весь июнь прошел. Ужо в деревне им, то бишь мертвякам и имена дали: Иван да Марья. Месяц прошел, а им хоть бы хны, лежат себе и нисколечко не тлеют, не разлагаются, хоть жара стояла днями нестерпимая. Кто посмелее был тот даже трогал их и говорили, что прохладные они, словно в холодильнике лежат. 

Все разрешилось с ними, с Иваном да Марьей уже тогда, когда лето за половину свою перевалило. Сейчас говорю, как все было со слов очевидцев, сам того не видел. Пришла, рассказывали машина со стороны трассы и остановилась подле покойничков. Машина как машина, черная большая мэрсэдэс кто-то опознал. Вышли из нее трое молодцов, подняли усопших и в багажник поскладывали. Позже оказалось, что это новые дачники были в этом году только купившие дом старой ведьмы Ирины, которая его забросила лет пять как, и в город подалась. То были три брата, а мертвые — их родители. Улька там хаживала и все у них выспросила. Братьев звали Тимофей, Семен и Юрий. А вот с именами родителей наши почти угадали, отца действительно звали Иваном, а вот мать была Алевтиной. И вот эти самые братья посреди двора поставили наст высокий и на него положили своих родителей, хоронить почему-то их не стали. А наш народ что? Видят чудо ну и давай ходить к ним каждый со своей скорбью. Кто лечиться идет, кто какую проблему решить. Братья пускали всех никого не гнали, ворота завсегда держали распахнутыми настежь. Слух-то дальше пошел и уже из города людишки потянулись. Порой иногда длиннющая очередь выстраивалась к покойным. Так до самого сентября все и тянулось. Мы уже попривыкли к этому и даже кой кто выгоду свою заимел. Некоторые спальные места сдавали в своих халупах, прочие еду да сувениры готовили и распространяли. А вот как первые холода возникли стали эти самые прихожане замечать, что мертвячки то шевелятся. То глаза из них кто откроет полностью, то молящего о помощи кто потрогает или погладит, то кто головой поворочает. А к началу октября они и вовсе вставать потихонечку начали. Значит так это происходило. Покряхтит Иван приподнимется, после усядется поудобней и давай своей Алевтине помогать. Посидят эдак, поохают и сходят на землю босыми ногами. Потом за руки возьмутся, ну прям как молодожёны, и ходят по двору вокруг, милуются, о чем-то шепчутся. Вот такие кудеса!

Зима пришла не торопливо. Под мелким снежком, да небольшими морозцами стало все кукожиться, сворачиваясь в спячку и приобретать сероватый цвет. Как-то от этого становилось тоскливо и бывало по цельному часу сидишь возле окна и смотришь, как собака какая, на улицу, а там холодно и противно. Сыновья уехали и оставили полностью оправившихся после смерти своих родителей. Те все больше дома сидели и выходили только по ночам в огород есть землю да травы всякие. Как-то в январе это уже это было, вышел Иван во двор постоял в исподнем и давай в левом глазу ковыряться. Ковырялся, ковырялся и извлек оттуда, а именно из края того, что ближе к носу соринку или еще что и стал ее в ладошах растирать. А она вместо того, чтобы в пыль превратиться и исчезнуть наоборот все больше и больше становилась. И скатал он таким образом лепеху цветом схожим с небом, когда ясная погода стоит. Тут и Алевтина вышла. Подошла к нему и гладить по голове стала. Любила она его гладить и видимо он тоже был не против этого дела. Вот гладит она его значит, а он ей лепеху эту дает, на мол скушай. Она, улыбаясь ему своеобычно берет ее и раз, два и съедает в несколько приемов и гладить все не перестает. А на следующую ночь Иван дом протопил, что для них совершенно не обычно было, так как сами холодными ходили и вокруг только холод и почитали. Жарко было так в хате, что как только открывалась дверь наружу по надобности какой, то оттуда вываливался пар, да такой густой, что казалось внутри, баня какая-то. Так вот в ту ночь Алевтина и понесла. Яйцо снесла. Это говорят в народе бывает так, что баба, но не абы какая, а особенная, иногда разрождается яйцом. Снесла яйцо и отдала его Ивану, чтобы тот его высидел. Ну тот чин по чину месяц на нем сидел и не двигался. А как тому время пришло трескаться, он почувствовал это и отодвинулся. Как оказалось яйцо большим стало и на половину в кровать ушло, закопошившись. Сидит Иван смотри на него, а рядом с ним и супружница его. Вот поверхность трещинками пошла, вот они крупнее стали, а вот и первый отвалившийся кусок упал на простыни. Из дырки ладошка махонькая показалось. Заулыбались родители и дальше ждут. Ну как это случилось так детёнышу уже полегче стало. Стал он активничать да лупить что есть мочи по стенкам. Так яйцо все и разнес. Оказалось, что это девонька махонькая народилась. Притянула ее к себе Алевтина и ну качать. А та все смеётся, мелким таким задористым смехом, что и Иван не удержался и тоже расхохотался. Так они и просидели недели две хохоча все втроем. Зима для них быстро прошла, даже почти не заметно. Весной девчонка уже бегала по всюду и всему удивлялась. Нарекли ее Ларкой, Ларисой если по полному значит. И вот эта Ларка щебетала по всей деревни. То в одном конце ее видели, то в другом слышали. Ко всем-то она пристает об всем расспрашивает. И все ей ни почем, дождь пойдет, так она пуще прежнего расходится, бегает в лужах плескается. К лету она такая большая вымахала и все-все знала и потому уже никого ни о чем не спрашивала, наоборот все к ней за советом да ответами обращались. Надо заметить, читала она много, весь дом книгами завален был и когда только время находила? Видно, ночь для нее не ночь, а только лишнее время для того, чтобы что-нибудь новое разузнать, да запомнить. Стала она людей лечить. Кого, словом, оздоровит, кого наложением рук на ноги поставит, а кому и просто в лицо плюнет, после чего хвороба полностью уходила. Шумная девчушка была, веселая, славная. Вот однажды приехал мужик в сопровождении чуть ли не целого войска. Машин пять приехало и все черные как смоль. И значит в дом к Ларки и идут. Без стука зашли, без слов приветствия, так по наглому, как будто и нелюди какие! Двое зашли в избу, выволокли Ларку. А она что? Маленькая худенькая отпору никакого дать не может. Да вот беда еще какая, отца и матери дома в ту пору не было. Они повадились тогда по лесам ходить. Уж за какой надобностью никто и не знал. Бывало, по целым неделям там пропадали. Это у них еще с зимы так завелось. Оставляли одну Ларку, а сами ушлепают куда их глаза глядят. Вывели ее из хаты и к этому болящему подвели, мол лечи. Важный это человек ей говорят, надо все сделать наилучшим образом. А она поглядела на него попристальней и ну назад в дом. Смердит от него говорит, не хочу с ним рядом находится, пусть уходит со всеми остальными откуда пришел. Те два молодчика схватили ее так крепко, да вот только она ловчее оказалась, вывернулась как-то и давай от них в припрыжку бежать. Те, конечно, за ней следом увлеклись. Ларка на мост прибежала, прошла несколько шагов и остановилась. Руки в боки поставила и хмуро на своих преследователи смотрит. А те, как ни силились на мост взойти не могли. Как будто стена какая-то прозрачная их не пускала. Осерчала на них Ларка так, аж вокруг все меняться стало. Небо закручинилось, вода в Колыче забурлилась пеной белой и стала она разливаться во все стороны. Переполох кругом как на пожаре, все жители до единого на мосту собрались. Он-то мост выше всего в округе оказался, так как построен был таким специальным образом. Калыча все разливалась и разливалась. Все собой поглотила и дома, и машины те черные что приехали, ничего вкруг не осталось только вода да мы на мосту. Уж сколько мы там просидели не знаю, не ведаю, так как небо все время светлое было и день не заканчивался, а вот по ощущениям выходило так как будто неделя, али две прошли. Да вот еще что, спустя какое-то время туман стал подступать, а потом и вовсе все собой заполонил и цвет у него был малиновый, как у настойки, что на новый год пьют. Спасли нас на лодках доблестные воины в синих мундирах и откуда только узнали, что у нас напасть такая случилось, ума не приложу. Накормили, напоили и в город доставили. Нет теперь нашей деревни. Я попозже туда ездил, все лесом заросло, ничегошеньки не осталось.