Крестовый турпоход [часть IV из IV ]
Пока что, наш путь сквозь чащу больше напоминает вполне себе приятную прогулку по лесу. Травка зеленееть, солнышко блестить. Благодать. Мы даже не сразу замечаем, что к лесным звукам приплелось какое-то пиликанье.
Ваня сдёргивает с лямки тамагочи, смотрит. Показывает мне. На треснувшем экранчике пиксельный единорожек молится под восьмибитную «Аве Мария».
— Уже близко... — говорит, сияющий как миллион свечей за здравие, Иван.
Да харэ лыбиться, думаю, и так спина побаливает.
Вместе с ожившим тамагочи, крестик-стрелка компаса начинает вертеться пропеллером. Куда идти — непонятно. Поэтому бредём наобум, полагаясь на милость Твою. Которая в сумерках выводит нас к поляне.
Обычная такая поляна, посреди обычного леса. Ну да, в центре торчит деревянный электрический столб. Ну да, подле него стоит горизонтальная морозильная камера. Ну да, ещё офисный стол со стулом, чуть поодаль. В остальном — поляна как поляна.
Из радостного Ваня превращается в сосредоточенно-собранного. Говорит:
— А.
Он ставит термобокс рядом с морозильной камерой. Открывает и то, и то. Достаёт из бокса продолговатый предмет, завёрнутый в пузырчатую плёнку. Аккуратно разворачивает. Это маленькая бедренная косточка. Бережно она укладывается на дно камеры. В следующем свёртке — локтевая. Дальше идёт зиплок-пакет с горсткой фаланг. Ещё свёрток — со второй локтевой. В наполненной полистирольными гранулами картонной коробке уложен череп. Там же — нижняя челюсть. Пакет с рёбрами. Пакет с позвонками...
Так, косточку за косточкой, хрящик за хрящиком, Иван перефасовывает целый детский скелетик. Из мобильного саркофага в стационарный.
Закончив, берёт плюшевого единорога:
— Лучший друг её. — пальцы ласково треплют пушистую гриву. — Когда она вернётся, наверняка будет напугана. Этот парень её успокоит.
Ваниных губ касается улыбка. Лёгкая, не на миллион свечей. Всего на одну. Но пламя её согреет и в стужу.
Уложив игрушку в морозильник, Ваня захлопывает дверцу. Отряхнув ладонь об ладонь, говорит:
— Б.
И мигом, словно стриптизёр-фокусник, раздевается до трусов.
Спину мою ошпаривает кипятком! Господи, ну мне что, зенки себе выцарапать?
Стою, туплю. Не знаю куда глаза девать. Стриптизёр-верхолаз тем временем уже приставил к столбу разложенную лестницу, и засунув под резинку трусов нейлер, шустро взбирается вверх.
— Эй, — говорю. — Ты куда это?
На вершине столба находится перекладина с изоляторами и свисающими обрывками проводов. Немного ниже расположена ещё одна, поменьше. Стриптизёр-электромонтажник встаёт на неё, спиной к столбу.
— Слазь, — кричу. — Немедленно!
Ага, как же...
Господи, ну почему ты вечно подсовываешь мне своенравных, непослушных мальчишек?!
Ухватившись за верхнюю перекладину, свободной рукой он вынимает гвоздезабивной пистолет. Наклоняется вниз. Тянется к ногам.
— Ты чего удумал, а?!
А вот чего — Чток-Чток! — по гвоздю в каждую ногу! Приколачивает обе стопы к дереву!
Ору:
— Сдурел?! — срываясь на визг. — Рехнулся?!
Подрываюсь к лестнице. Карабкаюсь, задрав голову. Этот полоумный, прямо у меня на глазах вытягивает руку вдоль верхней перекладины.
— Стой!
Чток! — прибивает к ней кисть!
Добравшись до верха, соображаю, что гвоздодёр, в отличие от гвоздезабивного инструмента, списком не предусмотрен. В беспомощном бессилии, почти вою:
— Да что ты творишь?!
— Сами знаете, Сестра. — ему будто и не больно совсем, такое умиротворение на лице. — По-другому никак.
К своему ужасу, я его понимаю.
Заключая сделку, пусть даже с высшими силами, халявы не жди. Чтобы вернуть утраченную жизнь, нужно отдать жизнь взамен. Чудеса чудесами, а «дашь» только на «дашь».
— Поможете? — Иван протягивает мне нейлер.
К своему ужасу, я его принимаю...
Смирение, как известно, есть величайшая добродетель...
Чток...
На негнущихся ногах спускаюсь. Внизу чуть не падаю. Лестница грохается на землю. Сверху звучит:
— Осторожнее. Вам надо себя беречь. В термобоксе остался пакет. Там немного еды, одежда и подробная инструкция, как доставить сестрёнку родителям. На вас вся надежда.
За этим ты мне его послал, Господи? Чтобы тут же забрать? Тебе не кажется, что это чересчур, даже по твоим меркам?
Ночь опускается на поляну. По её периметру, один за другим, зажигаются огни. Много-много разноцветных огней. Берёзовые ветви увиты гирляндами: как с крошечными светодиодами, так и с мощными галогеновыми лампами. Эта яркая, мигающая цветомузыка дезориентирует. Шарю по поляне взглядом, выискивая, куда бы приткнуться.
Спотыкаясь, плетусь к офисной мебели. Сажусь. Ставлю на стол банку с коровой. Зачерпываю и съедаю пару ложек всухомятку. Подступает изжога.
Стол занимают два монитора. Первый — пузатый, кинескопный старичок. Второй — новенький плоский. На углу примостилась умная колонка. Бипнув, пузатый монитор включается.
Съедаю ещё ложку.
Экран разделён пополам. В правой части изображён белый горизонтальный прямоугольник, с черепком внутри. Слева — крест, на котором распят стилизованный, лысый человечек. Голубые пиксельные квадратики его глаз мигают, как бы моргая.
На каждой стороне экрана расположено по две шкалы-полоски. С сердечком и с крестиком. У человечка обе шкалы показывают сто процентов. У черепка: сердечко — ноль; крестик — знак бесконечности.
Внизу мерцает надпись:
ПРОЦЕСС ОБМЕНА ПО СХЕМЕ «1/1» ЗАПУЩЕН.
Сверху со столба раздаётся одухотворённо-торжественное:
— Началось! — и чуть тише: — Я чувствую...
У человечка шкала с сердечком убавляется на один процент. У черепка — прибавляется.
Гирлянды переливаются всеми цветами и режимами: то плавное затухание, то стробоскоп. Фокус рассеивается. Покрытая колючками ряса царапает всё, что только можно. Прошибает пот. Кажется, даже ногти с волосами потеют. Под седалищем уже болото. А во рту — пустыня.
Шкалы показывают: 98,5% и 01,5%.
Похоже, Господи, ты уготовил мне самую длинную ночь в моей жизни. Так дай мне сил пережить её и не свихнуться.
98% — 02%
— Сестра, я вижу отсюда колонку. Мож, слуханём чё-нить весёленькое? Только не попсу.
Какой же он дурак, Господи. Какой дурак...
А колонка, меж тем, включается. Знакомым женским голосом виртуального помощника произносит:
— ЗДРАВСТВУЙТЕ... МАРИЯ...
Скосившись на колонку, бурчу:
— Здрасьте.
— ВАС... ПРИВЕТСТВУЕТ... ГОЛОСОВОЙ... АРХАНГЕЛ... АЛИСАИЛЛ...
Какой-какой архангел? Михаила — знаю. Гавриила — знаю. А это ещё кто? Разве у тебя в штате есть такие, Господи? Впрочем, не-конфессия же. Какова не-вера, таковы и не-архангелы. Наверное.
— ВКЛЮЧАЮ... ПЕСНЮ... КРОКС... ОЙ... ПРОСТИТЕ... ПЕСНЮ... КРЕСТОНОСЦЫ...
Из колонки звучит голос... Тот самый... Незабываемый... Единственный и неповторимый...
— ВЕДЁТ ДУРАК-ИВАШКА!
У-У-У!
МОНАШКУ-ДОЛБОНАШКУ!
О-О-О!
На мотив «Кроксов», но с другими словами. Совсем-совсем другими, чёртовыми, прости Господи, словами!
— И ЗНАТЬ-ТО ОН НЕ ЗНАЕТ!
А-А-А!
ЧТО ОНА СКРЫВАЕТ!
Е-Е-Е!
Со столба доносится обиженное:
— Ну я же просил не попсу...
С размаху шваркаю колонку об стол и зашвыриваю её через всю поляну в лес. Перед глазами плывёт. На мониторе:
95% — 05%
Из леса раздаётся:
— ДАЮ... СПРАВКУ... ПОРЧА... ИХ... ИМУЩЕСТВА... ПРИРАВНИВАЕТСЯ... К... ОСКОРБЛЕНИЮ... ИХ... ЧУВСТВ...
Кричу в лес:
— А дай справку: вот если человек не прям самоубивается, но добровольно обрекает себя на гибель, это как, считается суицидом?
Кстати, Господи, Ты сам что на такое скажешь? Колонка-то мой вопрос игнорирует. Она говорит из леса:
— МАРИЯ... ПЕСНЯ... ВАШЕГО... СЫ́НОЧКИ... ОЙ... ПРОСТИТЕ... МУЖЕНЬКА... ВАМ... ЧТО-ТО... НАПОМНИЛА?... ЕСЛИ... НЕТ... ОТКРЫВАЮ... ИЗОБРАЖЕНИЕ...
На пузатом мониторе показывает:
90% — 10%
На только что включившемся плоском мониторе открывается фото. Несуществующее. Невозможное фото, снятое как бы из моих глаз. Фотография Хани. Падающего. За его спиной высота четырнадцати этажей. В широко раскрытых глазах — удивление.
Следующее невозможное фото, уже как бы из его глаз. Там в проёме распахнутого настежь окна — я. Мои ладони приподняты. Пальцы растопырены, и слегка согнуты. Так что непонятно, эти руки упустили... Или... Вытолкнули...
На самом деле, он не вырвался, да. У меня хрен вырвешься.
Когда я сжимала Хани в медвежьих объятьях, меня озарила ужасная, а вместе с тем ясная как божий день мысль: он по-любому это сделает. Не сейчас, так позже. Наложит на себя руки и попадёт в ад.
Так что, пришлось самой взять грех на душу. Превратить самоубийство в просто убийство. Избавить его от земных мук и дать шанс на Царствие Небесное. Можно сказать, в тот миг на меня снизошло откровение. Можно абсолютно точно сказать, именно в ту секунду, я...
Уверовала...
— ДОЛБАНУЛАСЬ... — говорит колонка.
На мониторе мигает:
ДОЛ
Мигает:
БА
Мигает:
НУ
Мигает:
ЛАСЬ
Жирным шрифтом во весь экран:
ДОЛБАНУЛАСЬ
Колонка говорит:
— ЗАГРУЖАЮ... ПЕРСОНАЖА... DOLBONASHKA...
На экране появляется меню инвентаря. Как из обожаемой Хани, РПГ игры. Персонаж тут — моя трёхмерная модель в монашеском облачении. Опять же, подобно видеоигре, на каждый элемент одежды указывает стрелочка с подписью.
Стрелочка на рясу и апостольник:
— платье-худи (из секонд-хенда).
Стрелочка на монашеский пояс:
— электрический шнур со штепселем (от телевизора).
Стрелочка на чётки:
— велосипедная цепь.
— Ложь! — вырывается у меня. — Брехня!
Вообще-то, это цепь от мотоцикла...
В остальном — всё как есть.
Господи, я хоть и не отношусь к этой конфессии-не-конфессии, но мне близок их утилитарный подход. Любая вещь может служить символом веры. А сама вера — она ведь не в крашеном яичке, не в крестике на шее, и даже не в храме. Истинная вера — она в душе. Верно, Господи?
ДОЛБОНАШКА
Мерещится будто кто-то, и мне совсем не хочется знать кто, шумно тянет носом воздух прямо у меня над плечом. А из колонки раздаётся:
— ХУДИ... КСТАТИ... СТРАШНО... ВОНЯЕТ...
Колонка говорит:
— ДАЮ... СПРАВКУ... БОМЖЕВАТЬ... В... ЗАБРОШЕННОМ... ДОМЕ... НЕ... РАВНО... МОНАШЕСТВОВАТЬ... В... МОНАСТЫРЕ...
Где хочу, думаю, там и бомжую. В смысле — монашествую.
Со столба слышится тихое:
— Сестра, что происходит? Что эта хуйня значит?
Полоска с крестиком у человечка убавляется на десять процентов. Сквернословие минусит праведность. Хочу было сказать, чтоб он следил за языком, да прикусываю свой. Моей ли корове мычать? Не дождавшись ответа, Ваня роняет голову на грудь.
50% — 50%
Сейчас они с сестрой, как коты Шрёдингера — живы и мертвы одновременно.
Возвращаясь к коровам: замечаю в инвентарном меню свою банку со стрелочкой:
— прах сы́ночки (муженька).
От очередной ложки изжога прихватывает особенно сильно.
Как там Иван говорил? Все мы привязаны к своим покойникам. Некоторые просто заходят в своей привязанности дальше остальных.
А иные — дальше некуда.
ДОЛБОНАШКА
Колонка говорит:
— МАРИЯ... ЕСЛИ... ВЫ... СОЖРЁТЕ... ВСЕГО... МУЖЕНЬКА... ВАМ... НЕЧЕГО... БУДЕТ... ВОСКРЕШАТЬ...
Едва не выбиваю ложкой передние зубы.
Мерещится, будто кто-то, и мне совершенно не хочется знать, кто, отодвигает от меня банку.
— ДАЮ... СПРАВКУ...
На экране появляется текст:
<примечание>
Пункт№ 62.098 — 511 (дополнение от 78.99.00):
В процесс обмена по схеме «1/1» могут быть внесены коррективы. Допускается замещение возвращаемого объекта (даже когда процесс уже запущен). Возвращаемый объект, гарантированно* не будет иметь каких-либо дефектов.
*возможны погрешности
<конец примечания>
Со столба слышится едва различимое:
— Моя сестра... Не надо... Не поступайте с ней так...
35% — 65%
Сейчас Ванина сестра живее него самого.
Еле ворочая языком, он говорит:
— Не смейте... Не смейте менять мою сестру... На выебанного псом... Попсятника-говноеда...
Шкала праведности уменьшается аж на пятьдесят. Ваня снова роняет голову на грудь.
30% — 70%
В банке осталось на донышке.
Из леса раздаётся:
— ХВАТИТ И ЩЕПОТКИ!
У-У-У!
ЧТОБ ВЕРНУТЬ ИЗ МЁРТВЫХ!
О-О-О!
Мерещится, будто кто-то, и мне вообще ни капельки не хочется знать кто, усевшись рядом, закидывает на стол ноги, обутые в кроксы.
— ИЗ МОГИЛЫ ПУЛЕЙ!
А-А-А!
ДО МОЕЙ ДЕВЧУЛИ!
Е-Е-Е!
Колонка говорит:
— ПЕРЕХОЖУ... НА... ОФИЦИАЛЬНУЮ... СТРАНИЦУ... ИСПОЛНИТЕЛЯ... HONEY... CREAM...
На экране появляется:
ОПРОС
Кого выберет эта старая сука?
Своего кобелька.
Издыхающего щенка.
Английского дога.
Снова инвентарь. Банка с коровой мигает. Над ней надпись: «Переместить?» Со столба слышится стон.
10% — 90%
Мерещится, будто кто-то, и мне даже думать страшно кто, засовывает мне в душу когтистые лапы и рвёт её напополам. Разорвав, кладёт оба шматка на весы. Одна чаша — чужой ребёнок. Другая — мой Хани. Иван взвешиванию не подлежит. Его судьба уже решена.
07% — 93%
«Переместить?»
Прости меня, Господи. Прости меня грешную. Прости нас всех, если сможешь...
Замолкает колонка.
Потухают мониторы.
Гаснут гирлянды.
Поляна погружается в глухую, непроглядную тьму.
Я делаю выбор.
Отче наш, это одна из Твоих любимых забав, да? Наделить нас свободой воли, чтобы потом наблюдать, как мы изводим себя муками выбора.
Сделав свой, мне остаётся только молиться.
Молиться столь истово, что всему лесному зверью слышно. Волки, словно недовольные шумом соседи, даже приходят разбираться. Но тут же улепётывают, хвосты поджав. Унося в серых шкурах россыпи блестящих гвоздей. Чток-Чток-Чток! Не мешайте, говнюки шерстяные, молитву возносить!
Господи, дофига прошу, знаю. Но молю, молю, молю сделай так, чтобы он жил...
Умоляю, пусть Ванечка выживет...
Если Ты вдруг был чем-то занят, Господи, вот что происходило ночью.
Когда до завершения процесса оставалась всего пара процентов, я разгрохала мониторы вдребезги, и кое-как сняла бесчувственного Ваню с креста... Тьфу ты! — со столба, прости Господи. Затем, предприняв кое-какие меры, принялась всю оставшуюся ночь доставать Тебя молитвами.
— МОЛЮ! МОЛЮ! МОЛЮ!
И вот, под утро, Ты на них откликаешься — Ванечка открывает свои голубые глазёнки...
Слава Тебе, Господи!
Ты сохранил ему жизнь! Возможно, капельку помогли антибиотики, адреналин, бинты, жгуты, ручной аппарат ИВЛ, и прочая мелочь из моей сумки. Но в основном это, разумеется, только Твоя заслуга.
Едва придя в сознание, Ваня, конечно же, начинает расспрашивать: что-да-как-и-почему? Но Ты ж меня знаешь, Господи — брешу, как дышу. Заливаю, не краснея, мол, ничего не получилось, не сработало. Вру на голубом глазу, глядя прямо в его голубые:
— Видимо, мы стали жертвами какого-то изощрённого шарлатанства.
И кажется, Ваня мне верит.
Да, я пренебрегла его чаяниями. Да, попрала его волю. Да, возможно, попёрла против Твоей. Бессовестно? Конечно же. Эгоистично? Ещё как. Но это мой выбор, ясно? Я так решила! Я! И мне теперь с этим жить. Главное — Ванечка живой. А по делам моим Ты потом ещё воздашь, не сомневаюсь.
Однако, в своё хиленькое оправдание, поделюсь одним наблюдением.
Как известно, Ты Господи, серьёзными чудесами не разбрасываешься. Даруй Ты людям возможность воскрешения, в лучшем случае это привело бы к глобальному перенаселению. В худшем — к зомби-апокалипсису.
Оглядываясь назад, ото всей этой затеи с крестовым турпоходом, завоняло серой, едва Ваня завёл речь про конфессию-не-конфессию. Всё ладно-складно, да. Но притом шито богохульными нитками. Сдаётся мне, тут замешан один рогатый тип, который убедил людей в том, что он не существует. Придумал новую, многоходовую схему разводки. Четыреста первый, сравнительно честный, способ отъёма душ у населения: «Только сегодня! Совершите страшный грех суицида во имя благой цели! Не забудьте сообщить код от своей бессмертной души из СМС».
Возможно, это лишь мои отмазки перед совестью, да. Но, мёртвым лучше оставаться мёртвыми. Оно ещё из «Клатбища домашних жывотных» известно.
К слову о мёртвых. Если Ты вдруг отвлёкся, Господи — Хани, наконец-то, закончился.
— Прощай... — сказала я, развеивая его над поляной. — Теперь это твоя сцена. Пой свои песенки зверушкам, под минусовку шелеста листвы, с птичьим бэк-вокалом.
Когда ветер выдул из банки остатки, я произнесла:
— Прощай, мой муж...
Это мычаще-ползучее слово вылезло изо рта, шлёпнулось на землю и уползло ужиком в траву.
Короче, отпустить оказалось намного проще, чем носить в себе. Плюс, изжога теперь не будет мучать.
И вот, мы набираемся сил перед обратной дорогой. Лысенький Ивашка, с перебинтованными стигматами да Машка-долбонашка в вонючем худи. Сидим на траве посреди поляны — Иван-да-Марья хреновы, прости Господи.
И смех и грех.
Ваня кладёт голову мне на плечо. Спину мою — о, чудо! — даже не покалывает.
— Надо вернуть сестру на кладбище. — говорит он. — Я ж там всё перекопал. Предки, наверное, с ума сходят.
— Не надо. — говорю. — Наверняка они сейчас разбираются, что к чему. Это отвлечёт их от дурных мыслей, на какое-то время. А там — что-нибудь придумаем.
— Придума... — спрашивает Ваня. — ...Ем?
— Ем, ем. — отвечаю я.
И тут он меня целует...
Целует нежно, но одновременно, с какой-то едва уловимой небрежностью. Чмокает в щёку как... Сестру?
Ну... Хоть не как мамочку. И на том спасибо, Господи.