Крестовый турпоход [ часть III из IV ]

Господи, с кем Ты меня спутал? Во что Ты меня втянул?

Иван сбрасывает мою онемевшую руку с лямки термобокса, к которой пристёгнут плюшевый единорог.

— При всём уважении, Сестра. Меня начинают доставать ваши проверки. — говорит он. — Но, опять же, из уважения, я отвечу, что невозможно воскресить человека, непосредственно без самого человека.

Что ж... Если собираешься вызволить с того света душу, потрудись найти на этом свете для души вместилище. Как известно, ничего не появляется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Чудеса чудесами, а физика физикой.

— Все мы привязаны к своим покойникам. — говорит Иван. — Носим их образы в памяти или носим с собой памятные вещи. — толстый намёк на мою банку. — Некоторые, просто заходят в своей привязанности дальше остальных.

Например, таскают в курьерском термобоксе детские останки, ага. Бывает, да. Ничего такого.

Отче наш, прости нас всех. Прости нас грешных.

Кстати, Отче. Не мне тебе рассказывать, но завтра мы должны достигнуть цели похода. Может, сегодня отдохнём от разговоров? Да? Супер. Спокойной ночи, Отче.

Засыпая, обнимаю свою банку и отворачиваюсь от костра, чтобы не видеть стоящий рядом термосаркофаг.

Утром, чуть свет — чай с парой ложек и снова в путь.

Идём-бредём. Потеем, цепляем на одежду колючки. Молчим. Со вчера мой спутник не проронил ни слова. То ли насупленный, то ли задумчивый. Ну и ладно. Молчание, как известно, золото сусальное.

Когда солнце поднимается в зенит, на горизонте начинает проглядываться хоть какое-то обновление опостылевшего, однообразного пейзажа — куцая берёзовая опушка. Вроде ничего примечательного, но что-то меня смущает. Предлагаю молчуну сделать привал, а сама достаю из сумки бинокль. Иван смотрит удивлённо. Я смотрю в окуляры.

За опушкой ожидаемо — лес. Перед опушкой, неожиданно — блокпост. Нечто вроде контрольно-пропускного пункта. Сторожка, шлагбаум. Причём никакой подъездной дороги нет. Забора тоже. Просто шлагбаум меж двух деревьев. За ним ошиваются — раз, два, три, четыре, пять... — пять человек. Все в одинаковой чёрной форме и разноцветных балаклавах, кислотных оттенков.

— Посмотри. — передаю Ивану бинокль. — Видишь вон того, салатового? У него в руках пульт управления. Вероятно, это наш дроновод.

По всему выходит, что нам там не обрадуются. Но согласно компасу, как назло, именно туда нам и нужно.

Нарочито строго говорю:

— Так, геройчик. Ты ждёшь здесь. Следишь за обстановкой. А я, — снимаю сумку, достаю чётки. — Пойду с коллегами пообщаюсь.

На моё приближение охранники не реагируют. Предполагаемый дроновод занят своим ПУ. Ещё трое режутся на пеньке в карты. Пятый просто подпирает плечом сторожку. Приходится обозначить своё присутствие крикнув:

— День добрый!

Тогда охранник в балаклаве цвета фуксия отлипает от стены и подходит ко мне.

Его форменную куртку украшает шеврон-щит с кулаком, сжимающим крест. Сверху надпись: ЧОП «КЕНТЫ ХРИСТА». Ниже: «С нами как у него за пазухой». На рукаве какая-то несуществующая группа крови. Глаза, как у остальных, скрыты круглыми солнцезащитными очками. Глядя прямо в них, говорю:

— Здрасьте. — и кладу ладони на стрелу шлагбаума.

С каждым вторым охранником хоть раз проворачивали подобное. Прощупывание. Показная вежливость, при открытом нарушении границ. Стандартная реакция на такое: либо пасуют, либо быкуют.

Фуксия же энергично машет мне ладошкой. Игриво, так. Типа: «Приветики!»

Хммм... Лааадно...

— Мне нужно пройти, — говорю. — По делам духовным, из самой Черноволжской епархии направили.

Охранник ковыряется в нагрудном кармане. Достаёт белую карточку, показывает мне. Там напечатано: НЕТ.

Прохаживаюсь вдоль шлагбаума влево.

— Это какая-то ошибка. — прохаживаюсь вправо. — Проверьте ваши списки на посещение. — прохаживаюсь влево. — Или как там у вас устроено? — вправо. — Выпишите временный пропуск. — влево. — Или как там у вас делается? — вправо.

Охранник вынимает карточку: УХОДИТЕ.

— А позовите, пожалуйста, начальника караула. — наматываю на кулак чётки. — Или кто у вас там главный?

Карточка: УБИРАЙТЕСЬ.

Ой, как некрасиво грубить женщине. Тем более — монахине. Ну что, Господи? Даёшь добро на кару Твою?

ПРОВАЛИВАЙТЕ.

Будем считать — даёшь.

Схватившись за стрелу, отклоняюсь всем телом назад и возвращаюсь маятником, тараня лбом лицо, скрытое балаклавой. Поднырнув под шлагбаум, распрямляюсь по ту сторону, проводя нокаутирующий апперкот из приседа.

Один готов. Ещё четыре на подходе.

Салатового встречает фронт-кик, а короткий хук провожает в нокаут.

Лимонный, Мандариновый и Бирюзовый обступают с разных сторон. Если накинутся одновременно — повалят. А повалят — запинают. Раскручиваю над головой чётки. Едва кто рыпается в мою сторону, тут же хлещу ими как кнутом. Одного, другого, третьего. Снова первого. Стегаю налево-направо так лихо, что даже Индиана Джонс снял бы шляпу.

Но вот, несмотря на секущие удары, Бирюзовый начинает меня теснить. Прёт буром. Чтобы держать дистанцию, приходится отступать. Противник бросается вперёд. Увиливаю в сторону, проскальзываю ему за спину. Хватаю за загривок. Придав дополнительное ускорение, прикладываю его хлебалом об дерево.

Мандариновый с Лимонным атакуют парой.

Подсекаю первого лоу-киком, одновременно отоваривая второго бэкфистом по роже. С подскока добиваю коленом первого. Потом провожу два хука и два джеба в голову второго. Тот не падает, но шатается, разглядывая, одному ему видимые, звёздочки.

Чуть поддёргиваю рясу, чуть приседаю. Господи, смотри: ща будет финт! Подпружинившись, выношу Лимонного нафиг ударом ноги в прыжке с вертушки.

Господи, прости за выпендрёж. Не удержалась. Ты там что, Чака Норриса позвал мною поуправлять?

Бирюзовый тем временем, стоя на карачках, силится подняться. Кричу ему:

— Лучше лежи! — не слушается.

Вразвалочку подхожу. Обхватываю его голову руками. И рывком сворачиваю шею.

— Я сказала «лежать»!

Ощущение свершения воли Твоей окрыляет. Одухотворённая душа поёт торжественный акафист. Всеми фибрами чувствую абсолютную благодать.

Господи, как же хорошо!

И в следующую секунду нестерпимо плохо.

Каждую мышцу, каждый мускул сводит судорогой. Всё тело, от макушки до пяток, пробивает мелкой дрожью. Спину выгибает дугой. Руки-ноги вытягивает в струны. Полностью парализованная, так и грохаюсь столбом на землю. Краем глаза замечая два тоненьких, спиралеобразных проводка, торчащих из бедра.

Вот клуша... Про сторожку совсем забыла... А там отсиживался шестой охранник. Видать, начальник караула. Исподтишка жахнул меня шокером, а теперь вот, перевернув на спину, усаживается верхом. Балаклава у него чёрная, в руках — мои чётки. Он обматывает их вокруг моей шеи и принимается тянуть за концы в разные стороны.

Ну Господи, встречай рабу Твою...

Перед глазами толком не успевает потемнеть, как раздаётся какой-то короткий звук. Что-то среднее между «тук» и «чпок». Что-то типа: Чток! — и хватка ослабевает. Душитель трясёт головой, словно ему вода попала в ухо. Там, в височной области, откуда ни возьмись, появился гвоздь. Тут же — Чток-Чток-Чток! — ещё три штуки пронзают чёрную балаклаву. Охранник касается блестящих шляпок, и — Чток! — его ладонь пригвождает прямо к его же башке.

— Слез с неё, быстро! — раздаётся сбоку.

Иван... Мой спаситель...

Обеими руками он сжимает аккумуляторный гвоздезабивной пистолет, целясь в Чёрного.

— Слез и отошёл!

Ваня... Мой геройчик...

Чёрный подчиняется. Дальше, Ваня требует с него допуск через КПП, словно халявную проходку на концерт. Обосновывая тем, что:

а). Просвещённый.

б). Праведный.

в). Предельно неуравновешенный в праведном гневе.

— Мы по-любому пройдём! — выкрикивает Ваня, потрясая нейлером. — Уяснил?!

Чёрный снимает с пояса два металлодетектора, скреплённых изолентой крест-накрест, и сканирует Ваню — тишина. Когда сканирует меня, детекторы поднимают вой, как при воздушной тревоге.

— Она со мной! — перекрикивает сирену Иван.

В итоге начальник караула выдаёт нам два бейджа, и дружелюбно помахав непригвождённой рукой типа: «Досведули!», пропускает с миром. Свой бейджик, на котором написано: «+1», я незаметно швыряю в кусты. А Ваня свой, с нарисованным крестом, тут же прицепляет к лямке.

— Борщенули мы, конечно. — говорит он. — Нельзя так с людьми.

Окидываю взглядом КПП. Караул мало-помалу очухивается. Большинство возвращается к картишкам. Только Чёрный всё никак не отдерёт прибитую к башке ладонь. Да Бирюзовый, с головой, развёрнутой на сто восемьдесят, недоумённо разглядывает то ли собственную спину, где написано СЕСУРИТИ, то ли свою задницу.

С людьми, может, и нельзя...

Мой геройчик поддерживает меня под руку, и крайне деликатно — за талию. Разумеется, кожа под рясой тут же начинает саднить.

Ой, Господи! Давай не сейчас, а?

Так, в обнимку, мы пересекаем опушку.

Когда попадаешь в заражённый радиацией лес, внутри которого располагается, возможно, наимощнейшая святыня на свете, ожидаешь увидеть что угодно. Деревья с изогнутыми под невероятными углами стволами, и скрученными в узлы ветками. Гигантские деревья. Деревья-мутанты, например, там: сосна с дубовыми листьями или пальма с иголками. В общем, ждёшь чего-нибудь странного. А тут — обычный березняк. Берёзы, берёзы, берёзы. И больше ничего. Просто очень-очень-очень много берёз. Есенин замучался бы выбирать, с какой пообниматься.

На коротком привале Ваня приваливается к белому стволу:

— Что-то тут не так. — он чешет лысину и загибает пальцы:

а). Робовэн высадил на полпути.

б). Атаковал беспилотник.

в). Не пропускала охрана.

— Дело точно не во мне. — Ваня постукивает по бейджику. — А как насчёт вас, Сестра? — он встаёт, уперев руки в боки, всем своим видом требуя ответов.

Господи, может, Ты ему расскажешь? Мне как-то стрёмно...

— Пожалуй, — говорю я Ване. — Кое-кто в нашей компании имеет грех пострашнее твоего.

Отче наш, вот, допустим, решил Ты кое-кого покарать. Покарать прям жёстко. Поскольку на гнев Твой нарвалась всего-то кучка извращенцев, нет смысла устраивать масштабную катастрофу, а-ля Содом и Гоморра. Хватит одного дитя Твоего. Но дитя, обладающего достаточными навыками и опытом, чтобы похитить нескольких человек. Вернее — копрофилов.

Помимо Хани, в «званом ужине» принимали участие трое: продюсер да парочка его о-го-го-дружков. Не самые лёгкие цели, да. Но когда знаешь как охранять, хорошо знаешь и как посягать.

Организовывая похищение, я ещё в Тебя не верила, Господи. Поэтому горделиво полагала, что сама до всего додумалась. Что сама всё провернула. Но, на самом деле, уже тогда Ты нашёптывал мне на ухо волю свою. Уже тогда вёл и направлял меня.

И вот, эти три нечестивца у Тебя в руках.

И да познают они гнев Твой.

И да обрушится на них кара Твоя.

И да уразумеют они, что срать на людей — это неправильно.

Ты делаешь каждому внутривенную инъекцию тиопентала натрия. Потом, с бессознанных и бесчувственных, срезаешь их Armani. Срезаешь Gucci. Срезаешь Prada. У одного под костюмом-двойкой надет комбидресс Victoria’s Secret. Ты срезаешь его тоже. Голые тела укладываешь в некоторое подобие кольца.

Ты берёшь иголку. Ты берёшь нитки. Очень... Очень-очень много ниток.

Игла делает вкол. Делает выкол. Тащит за собой нить. Теперь нужно сделать хирургический узел. Затянуть, да посильнее, невзирая на последующую ишемию тканей. Зафиксировать дополнительным узлом. Отрезать нитку. Один шов готов. Осталось ещё примерно сотни полторы.

Ротовое отверстие первого пришивается к анальному отверстию второго.

Каждый новый шов на расстоянии не более полусантиметра от предыдущего.

Губы второго пришиваются к анусу третьего.

Выкол за вколом. Узелок за узелком. Стежок за стежком.

Пасть третьего пришивается к дуплу первого.

Это весьма кропотливая работа — сшивать то, что по природе своей не должно быть сшито. Ни лекал тебе, ни выкроек. Ни Дольче, ни Габбана, ни другие кутюрье-содомиты такое даже во влажных снах не видели.

Игла делает вкол, делает выкол, тащит за собой нить...

Несколько часов упорного труда и вот оно: ротожопое чудовище Франкенштейна. Многочленный, орально-анальный уроборос.

Ой ладно, ладно. Это тупо человеческая многоножка. Не слишком-то оригинально, да. Но та киноха сама-собой на ум пришла. Да и не стоят эти три копрофила того, чтобы ради них изобретать эксклюзивную кару.

Чтобы убить время, в ожидании окончания действия наркоза, я играю с тем самым английским догом продюсера. Тот оказался довольно дружелюбным псом и совсем не порывался защищать хозяина. Очевидно, дрессировался для другого.

И вот, наконец, они пробуждаются.

О, как они выпучивают глаза! Как они ими вращают! Как дрыгают связанными до побеления руками-ногами! Как они мычат друг другу в задницы... Не знаю, как тебя, Господи, а меня разрывает от смеха.

А потом они начинают сраться.

Вчерашний обильный обед под дулом пистолета, стремительно выходит наружу, под действием сегодняшнего слабительного. Ну как выходит... Как выходит, так и входит.

Кишечники утробно урчат, испражняясь в глотки. Тела сотрясает рвотными спазмами. Кадыки ходят вверх-вниз, изрыгая и поглощая.

При этом ни капли мимо! Ай, до чего качественные, плотные швы получились!

Обливаясь мочой со слезами, ротожопое чудовище содрогается и корчится в закольцованной, рвотно-фекальной агонии. Но до смертельной ему ещё ох как далеко.

Кара Твоя могла бы закончиться очень быстро, ввиду банального захлёбывания. Но оно исключено благодаря искусственной вентиляции лёгких, по средствам трахеостомической трубки, вставленной через хирургический надрез прямо в трахею. Также непрерывность процесса обеспечивает гастростомическая трубка в желудке, с возможностью подачи питательной смеси, при помощи шприца Жане.

Всё-то Ты предусмотрел, Господи, всё продумал.

При таком скрупулёзном подходе экзекуция могла продолжаться бесконечно. Если бы, спустя несколько дней, не проявился один нюанс. Вернее — три нюанса, в виде трёх пенисов. Эрегированных. Они начали ловить с происходящего кайф.

Не знаю, как Твоя, Господи, а моя радость от свершения воли Твоей малость поутихла. Поэтому я просто собралась и ушла. Заперев ротожопое чудовище в подвале бесхозного гаража за МКАДом. Оставила там этих извращенцев в компании огромного английского дога. Который с голодухи, точно не побрезгует человечиной.

Отче наш, понятное дело, что пути Твои неисповедимы, и всё такое... Но, Отче... Почему Ты создаёшь некоторых людей... Такими?

— За это в душе моей нет ни грамма раскаяния. — говорю я, отвесившему челюсть, Ивану. — Мои мольбы о прощении за иное.

Хани. Конечно же, я рассказала ему обо всём. Без подробностей, да. Просто попыталась обрадовать. Типа: уроды получили по заслугам — ты отомщён. На сию благую весть он отреагировал... Никак.

А через пару дней я едва успела поймать его на подоконнике. На самом деле — успела, да. Схватила, обняла крепко-крепко. Принялась успокаивать, увещевать, утешать. А он, лишь отрешённо сказал, мол, ему тошно от моего деяния. Мол, попросту не хочет жить с мыслью, что это, я совершила из-за него. Со словами: «Хотел бы я сказать, чтобы ты себя не винила...» — он вырвался из моих объятий.

— Вот так выяснилось, что мой муж был большим гуманистом. — говорю я. — Прям как ты, Вань.

Он дёргает за лапки большую сороконожку:

— В силу моей эмпатичности, Сестра, я даже не знаю, кого в вашей истории мне жаль больше всего.

Пальцы переключаются на сороконожку малую.

Наверное, — говорит Иван. — Собакена.

Одновременно теребя обе разнесчастных сороконожки, Иван говорит:

— Не мне вас судить. Если он вас послал, значит, так должно быть. Значит, в этом его замысел.

Отче наш, что ты нам, двум заблудшим душам, уготовил? Какие испытания?

 

... продолжение следует...