Заводские байки. 1. Кузнецы и все-все-все
Заводские байки.
1. Кузнецы и все-все-все.
Расплатившись с Родиной зло — , но больше — при — ключениями цвета хаки в братском Дагестане, дембеля Семёна встретил олимпийский восьмидесятый, в родном, уютном и пёстром Ростове.
Задорно и опасно, прокуролесив почти год, он встретил приятеля, бывшего односельчанина, но постарше. Тот был большой умничка и закончил сложнейший Таганрогский Радиоинститут, с которым Сёма пролетел, о чём будет вечно благодарен судьбе. Витя ещё со школьной поры был скромным, сереньким и тихим, отличаясь лишь умственными способностями, икона стиля настоящего радиолюбителя.
Ко времени их встречи, не смотря на то, что Сёмку воткнули по блату через председателя профкома в лучший цех, за неполные четыре месяца ему жутко обрыдла тупая работа наладчика на подшипниковом заводе среди почитателей бухла, рыбалки и футбола.
Несмотря на зашкаливающее женское изобилие, общение гегемонов сводилось к ценам на картошку, «сколько вчера выжрали» и «как сыграли наши». Для них он был инородным телом, «каким-то блатным», в добавок равнодушным к синьке. Как что-то незначительное, время развеяло их лица, оставив фантом: вангоговские «Едоки картофеля».
А свежеиспечённого ебуна-пятака только и держали две женских общаги, да и среди местных хватало очень аппетитных гетер.
К тому времени он таки осуществил недосягаемую мечту многих:
Как тогда называли, стереосистема «Романтика — 112 — стерео» включал в себя тюнер, вертушку для винилов и бобинный магнитофон. Укомлектованная широкополосными динамиками по 10 настоящих советских ватт, (а не те ссыкло-ватты, которые приписывались забугорным «Говносоникам»), она и выглядела тогда футуристично, плоская и длинная, как «йоника».
Он не умел копить. Любая лишняя копейка в кармане побуждала осчасливить всех, желательно с медведями и цыганями, поэтому о происхождении тыщи совецких рублей при зарплате наладчика максимум 240, вспоминать не будем...
А после дискотек, которые вёл, рассказывая о забугорном роке, «дискотёр», вожделея ещё чего потереть, материализовался в кота и появлялся на втором этаже женской общаги, привычно поднявшись по газовой трубе и пройдя четыре метра по узенькому карнизу. Появление сопровождалось мурлыканьем:
«Дежурный ангел появился ночью»..
из песни Пугачёвой, карьерный рост которой ныне стремительно взлетел до Иностранного Агента с подачи современных опричников.
Даже много лет спустя, проезжая по тем районам, изрядно поседевший Сеня испытывает улыбку и эрекцию...
Однако, «сазаньи тропы» проторены, а работу можно поискать и поинтереснее, ибо за четыре безработных и беззаботных месяца альфонсизма, ему в спину засопела статья «Тунеядство».
И вот встреча с радиолюбителем:
— Сём, вышел новый электровоз, инверторный. Мы набираем бригаду электроники. Ты же шаришь, может к нам?
Он приоделся и пришёл. Чёрная бородка — эспаньолка, лёгкий «Кустурица» на голове, красный ажурный батник с позолоченными кнопками, лаковые туфли и белые джинсы в обтяжку, аккуратно подчёркивавшие каждую выпуклость причинного места... Наверное имидж мексиканского драгдиллера, или на крайняк гарлемского сутенёра резко контрастировал с зелёной паровозной краской, ибо глаза встретившего его электронного бригадира мгновенно налились пролетарским кумачом и жгли напалмом классовой ненависти:
— Сюда? К нам???
Гость расхохотался в гегемонское табло:
— Да не нервничай, дядя, по ходу я ошибся!
Оделся поскромнее и пошёл в другой цех, нагло заявив, мол, я — телемастер со стажем, но хочу работать на заводе. (Когда сунулся в телеателье, Сёме, самозванцу без «корочек» предложили лишь лазить по крышам, ставить антенны.) Молва о «рукастом распиздяе» уже докатилась до начальства и его таки приняли на специальность гальваника, но отдельно от цеха была своя мастерская.
Как потом пошутил один добрый токарь, знавший наизусть поэму «Про Федота Стрельца» : «Ты — прыщик на залупе пролетариата». Однако, телевизоры, магнитофоны и прочие бытовые приборы у начальства стали работать исправно, как и цеховые могучие выпрямители до двух тысяч ампер. Коллектив был в основном ровный, с юмором, пониманием, тем более и у них появился Свой Мастер.
Ох, сколько же там он насмотрелся и наслушался незатейливых, но весёлых рабочих баек!
На гальванике был корректировщик ванн, Матоля, весёлый, круглый и румяный начинающий алкоголик, лет сорока. Шел как-то он с 20-литровой бутылью кислоты. Обычное дело. На него и внимания не обратили. Вдруг слышат за спиной: бултых! оглядываются, Матоля по шею в одной из ванн с водою. Первая мысль — допился. Вылазит из ванны, а вместо рабочих штанов — бриджи, и вокруг кислота дымится,— коцнул случайно бутыль, и среагировал мгновенно, кислота-то серная, ЧДА, то есть, чистейший концентрат... Муравьёв там были миллиарды! На фоне всех реактивов Семён впервые услышал их густой запах. И крысы были, размером с кошку. Непонятно, чем там питались.
Матолин подвиг наш герой отчасти повторил через время, сваливая от ментов на вокзале. В темноте он перемахнул через стену, а там оказался гараж электрокар. Приземлился в разбитые аккумуляторы... Новенькие «Вранглера», стоившие месячной зарплаты инжэнэра, так же, как и у Матоли, мутировали в бриджи. Но в то время на улицах не носили даже шорты, кроме редких ино-сранцев, а уж бриджи — и слова то такого не употребляли.
По соседству с гальваникой был кузнечный цех. Нет, там уже не было классических потных кузнецов с молотами и наковальнями, запечатлённых на полотнах краснопузых налбандянов — конъюктурщиков. Были паровые молоты: гигантские и могучие шайтан-машины, пыхтящие, ухающие, как живые, и, как говорили, каждый со своим норовом.
Думаю, многие слышали, что у кузнецов есть тест на мастерство: закрыть паровым молотом спичечный коробок. Чтобы было понятно, то сам молот не стоит статично, как матрица и пуансон пресса, эта болванка постоянно ходит, свистя и сопя, вверх-вниз. Управляется всё это колдунство одной-единственной ручкой — рычагом и попасть в миллиметры дано очень не многим.
Так вот, кузнецы сидели и выпивали после смены в цеху, омолаживая свой дух, как пелось в советской песне, пригласив и Сёмку в компанию, ибо «Сэмэн пьёт совсем мало, а пиздит много и интересно».
Достигнув определённого накала градуса, мужички начали меряться, скажем так, мастерством. В разгар соцсоревнования один грит:
— Да чё мне этот коробок! Саня, я на твоих карманных часах щя крышку закрою!
— Да ну, нафиг!
— Спорим на пузырь!
— Легко!
И вот часики на наковальне, в ожидании трагичного финала под нездоровыми фрикциями пыхтящей железной болванки...
А «спорщик» и не собирался закрыть крышечку, а просто, с диким ржанием шандарахнул так, что ошалевший Саня получил от часов двухмерную проекцию.
— Ну чё, проспорил, базару нет, пойду в магазин...
Вместе потом и выпили. За упокой хронометра...
От автора:
Много суеты, воды и пыли утекло с тех пор. Но у времени (или у памяти?) есть интересная особенность:
Выветривается злое, пакостное, а остаются свет и смех. Так что озаглавлю это Заводскими байками, «их есть у меня», как говорится...
ПыСы:
Когда это дописал, а дело было на работе, прочёл своему коллеге, кстати, по фамилии Кузнецов. Он совсем взросленький, на двенадцать лет старше, поэтому повидал ещё больше и уже он рассказал в тему своё:
«Мне было лет двадцать пять, я тогда работал на заводе кузнечно-прессового оборудования, в КБ, (Конструкторское бюро, если что, а не современные бух-ассоциации)
Был у нас один кузнец, кстати тоже Кузнецов, нет, не родственник. Это был просто ас! Лет сорока, приблатнённый, шустрый и худощавый, ему среди кузнецов не было равных:
Он ставил гранёный стакан на наковальню и подводил пульсирующий молот: Чух-чух-чух — Дзынь! Отводит. Снова: Чух-чух-чух — Дзынь! И ни трещинки, ни скола. Самые ответственные работы по ковке доверяли только ему.
Да, иногда лучшие в профессии частенько не походят на, как выразился Бродский, «рабочую хряпу» с агитационных плакатов.
Как-нибудь продолжу...