Оверштаг (много букв)

В звёздном море-океане загорелся чек: 

по струне, по самой грани движется ковчег.

Дом для лишних поколений, погоняло «Ной».

«В гущу солнечных скоплений брошенной блесной, —

записал матрос на вахте в старенький айфак.

— Светлячком в бездонной шахте…» Это — ты. Итак:

у тебя полгода кряду нейрошунт в виске;

стал круглее шелкопряда на сухом пайке;

весь от трения в мозолях (прочерк полстроки).

Ты следишь, как на консолях пляшут огоньки.

 

Ты, по сути, навигатор, пусть и не вполне.

Между тем к ковчегу гады в квантовой волне

мчатся из глубин вселенной. Сквозь обшивку в «Ной»

проникают бестелесной кодлой. «Штурм мясной» —

в памяти всплывает фраза. Эх, не повезло!

Но откуда пидарасов этих принесло?

Не ответит сизарь Божий, в вакууме глас —

даже трубный — нем. А с рожей нашей не для нас

тайны горних мирозданий. Да и хер бы с ним.

— Паче, паче ожиданий баг неустраним, —

сообщает мозг без тела космолёта «Ной».

— Выпало сразиться — делай быстро и не ной.

 

Нихуя себе подстава, экий карамболь:

гады слева, гады справа — что ж, тогда изволь

принимать судьбу как данность, а не как каприз

или некую спонтанность. — Гады, взгляды вниз!

— ты кричишь. — А руки в гору! Счёт веду до двух.

Я читал Коран и Тору, Веды, Пополь-Вух.

В них наказ: пощады к гадам никакой, нигде.

Пожалел, они и рады — сразу по пизде

пустят кротость, человечность, обнажат клыки.

Гадов ми́луют беспечно только дураки.

Если ты умнее пробки (я умней чуток),

если не терпила робкий, не очкуй, браток.

Видишь гадов? Топорами их гони взашей.

Помнишь, как Спаситель в храме пиздил торгашей?

Так же вот — со словом Божьим, с чувством правоты,

прозелитов сути ложной отоварь и ты.

 

Сразу Солнце из-за тучи явит светлый взор.

Сразу фильмы гачимучи и другой позор

человеческой культуры сгинут в пене дней.

Вид мужской мускулатуры — как и шортсы с ней —

прекратят иконой гейства быть. Неплохо ж, да?

Сгинут зло и лиходейства, сгинут холода.

Ноготочки у девчонок станут просто топ —

навсегда! Вискарь копчёный… Размечтался, стоп.

 

Глянь-ка, осмелели гады, встали на хвосты.

Этой блядской клоунады не одобрив, ты

достаёшь из ниоткуда чудо-огнемёт.

Ждали чуда? Вот вам чудо. Всякого проймёт —

был ты гад и рептилоид с пакостным таблом,

станешь дымом и золою, а и поделом!

Кто гонял на самокате, не любил стихи?

Всюду, кстати и некстати, слово «петухи»

применял, унизить дабы, матерился вслух?

Кто цедил с усмешкой «бабы…» — сам-то не петух?

В шесть утра в высотном доме штроборез врубал,

был в Гоморре и Содоме первый каннибал.

Ну не каннибал, да пофиг, просто грешник, да-с.

Гадкий растворимый кофе лил не в унитаз,

а как будто натуральный — в чашечку латте́.

Ла́тте? Монопесуально, это же не те

косяки, из-за которых можно снизить балл.

(Рифма просится «в повторах», пишем «заебал».)

— Заебал в повторах частых клянчить балл-другой.

— Ок, молчу. Приходит счастье радугой-дугой, —

но не гейской — атмосферной! В ярких семь цветов

над сгоревшей нахуй скверной. Любо! Мазел тов!

Аллилуйя, враг разгромлен, торжествуйте плиз,

как фельдмаршал Эрвин Роммель, как Пустынный Лис

над попущенной Бриташкой… Снова занесло.

Под распахнутой рубашкой — матерное сло-

во саду ли в огороде, наверху, внизу…

Трисмегист какой-то вроде не давить слезу

завещал в своей скрижали — или кто другой? —

так что встали, зубы сжали и по новой в бой.

 

Гадов в мире дохерища, не сочтёшь шутя.

Будет день и будет пища. Милое дитя,

огнемёт держи зажжённым, наточи тесак.

Сёстры, матери и жёны, не попасть впросак

в день сожженья гадов чтобы, будьте начеку.

— Будем!

Звёздные сугробы в нимбы облеку

ради этаких баталий, а затем — побед.

Так что встали, зубы сжали… Вновь повтор? Ну нет.

Это ради усиленья, фраза-токамак,

термоядерная, словно вштыренный ведьмак.

 

Вижу, мой читатель хмуро смотрит на рассказ.

— Это вот — литература? Слышь, в который раз?

Тот же стиль, самоповторы — маску-то надень!

Поздно. Вижу термидоры в тридевятый день.

Вижу бунт и Робеспьера, вижу эшафот.

Вижу Шварцшильдова сфера, будто катафот,

отражает тьму наружу, внутрь вбирает свет,

а космическую стужу — всю за бездну лет —

направляет не на гадов, а на нас.

Окей.

Будет труд кровавый адов. Ставьте хромакей.

Нарисуем, как сражались с чёрной пустотой —

голливудским псам на зависть. (Голливуд отстой).

 

Ты уже в броне слоистой, шлем из чугуна.

Будто у ватерполиста плечи и спина.

Кулаки размером с ядра, ятра — с кулаки.

Ты красив невероятно, этак по-мужски.

Твой еблет в славянских рунах, пламя из очей.

Не, не пламя, а перуны — Солнца горячей!

— Хули, гады, приуныли? — с хохотом гремишь.

— Были грязью, станьте пылью. Разгулялись, ишь.

Ты уже готов метелить, выжечь гнойничок,

но в душе едва заметный скользкий червячок.

Что-то как-то, блин, тревожно, странен антураж,

да и сам-то ты, возможно, только персонаж.

Без семьи, не именован, прошлого лишён…

 

Персонаж? Ну да, хреново. Только кто — не он?

Ты ж не думал, что по факту в космосе летишь,

что несёшь ночную вахту? Космос — твой фетиш.

Как и мой и многих прочих. Что возьмёшь, совки.

 

Распедалю покороче — гадам вопреки,

вопреки постыдной дичи тех, кто у руля.

С беззаконием гранича, пониманья для:

наш Ковчег не к звёздам шпарит, а куда-то прочь.

Всякой сволочи по паре. Ночь сменяет ночь.

В небе стаями ракеты, густо, да не те.

Эпидемии, запреты. (Снова «по пизде»

рифма просится. Не стану изменять себе.)

Что ж, по морю-океану вперекор судьбе

разверни Ковчег обратно, чтобы над страной

плыли не разрывов пятна — космос, голубь, «Ной».

Вдаль по астросинклинали, наобум. Итак —

вот штурвал. Не ссы, погнали.

Ну-ка, оверштаг.