Крестовый турпоход [ часть II из IV ]

— Идеальное место, — говорит Иван. — Для возникновения очага нашей с вами конф... — сморщившись, он касается большой сороконожки. — ... Ну вы поняли. 

Поняли, поняли. Всё это чертовски, прости Господи, информативно. Но пора бы к делу.

— Твоя сестра. — говорю я. — Выкладывай.

Потупив взор, Иван хмурит малую сороконожку:

— Простите, Сестра. Ибо я грешен.

Бестолковка по сию пору не уяснил про исповеди. Ну что, послушаем, Господи? Прошу, убереги меня от кома в горле к концу истории.

— Каждый зависимый, — говорит Иван. — Помимо, традиционного «Захочу — брошу», уверен, что его «увлечение» никого не касается.

Ты-то, конечно, знаешь, Господи, но выясняется, что Иван наш — бывший наркоман. Раздолбай-бездельник, который торчал на деньги предков. Словом, совсем не почитал отца своего и мать свою. Они же — ни сном, ни духом. Даже робот-пылесос, что всасывал за Иваном пакетики из-под белого порошка да пластиковые трубочки, разбросанные по всему дому — и тот был в курсе. А родители — нет. Так бывает, да. Поэтому, припомнив: «Не судите, да не судимы будете», слушаем дальше.

— Каждый зависимый, — говорит Иван. — Как тот самый Четвёртый энергоблок. Ты и знать не знаешь, что он рванул, а его выброс тебя уже тихонько уничтожает.

Кроме робота-пылесоса, о Ванином «секрете» знала его сестра — маленькая, досужая первоклассница. Уж она-то следила попристальней Большого Брата за своим братиком. Видела что он прячет, где прячет. А главное: что со спрятанным делает. И однажды она взяла, да взяла с него пример.

Позже, после того как это случилось, криминалисты обнаружили следы двух «дорожек» в раскрытой Азбуке. Первая «дорожка» — на странице с буквой «А». Вторая — на странице с буквой «Б».

— Алфавит сестрёнка знала уже в четыре. — повесив голову, Иван дёргает сороконожку за лапки-швы. — Думаю, она видела, как я занюхиваю со старых родительских книжек, которые они не читают. Вот и достала свою ненужную Азбуку.

Иван говорит:

а). А — Амфетамин.

б). Б — Братик.

Господи! Ну я же просила про ком в горле!

Пытаясь его проглотить, отворачиваюсь к окну. За стеклом проплывает типичная средняя полоса. Где родители загибаются на вредных производствах, а их дети гибнут от передозировок, или лишаются свободы по народной статье. Как раз о чём-то подобном поётся из динамиков. И тут блатной мотивчик меняется на попсовый припевчик, а хриплый голос шансонье сменяет тот самый... Незабываемый... Единственный и неповторимый...

— КРОКСЫ-ПОДКРАДУЛИ!

У-У-У!

САМИ СЕБЯ ОБУЛИ!

О-О-О!

ПОМЧАЛИ МЕНЯ ПУЛЕЙ!

А-А-А!

ДО МОЕЙ ДЕВЧУЛИ!

Е-Е-Е!

В робомаршрутке, похоже, неисправна электропроводка. Потому что меня бьёт током.

— КРОКСЫ-ПОДКРАДУЛИ!

У-У-У!

Господи, за что?

— САМИ СЕБЯ ОБУЛИ!

О-О-О!

Господи, ну серьёзно, за что ты меня так?!

— ПОМЧАЛИ МЕНЯ ПУЛЕЙ!

А-А-А!

ДО МОЕЙ ДЕВЧУЛИ!

Е-Е-Е!

В медово-приторный баритон вплетается баритон проникновенно-бархатный:

— Сестра! — и моих пальцев касаются пальцы чужие. — Что с вами?

Иван держит меня за руку под эту самую песню. Чтобы такое отмолить, придётся разодрать спину до костей, не меньше.

— Я сам этого певца не очень. Но вы, похоже, прям хейтер. — Иван принимается тыкать по какой-то сенсорной панели. — На вас реально лица нет. Ща вырублю, секунду.

Когда музыка наконец обрывается, он говорит:

— Могу вас утешить, Сестра. Его новых песен вы больше не услышите. В тырнетах писали, он недавно умер.

И тут меня черти путают, прости Господи, выдать:

— Это песня моего мужа. Её написал мой муж. И пел мой муж. И новых песен моего мужа я больше не услышу, верно. Моего мужа больше нет, да. Нет мужа, да.

Отче наш, хвала Тебе за тишину, в которой мы едем всю оставшуюся дорогу.

Глубокой ночью, оставив спящего Ивана у тлеющего костра, я ухожу от лагеря подальше в степь. Раздеваюсь донага, и на карачках забираюсь в кушери чертополоха. Чётками здесь особо не помашешь, но если истово поваляться в колючих зарослях, выйдет вполне себе усмиряюще.

Поговорим, Отче?

Знаю, знаю: достала Тебя своими воспоминаниями. Но ведь Ты сам включил ту песню, разве нет?

«Кроксы» — текст-частушка и попсовый мотивчик в два притопа. Бэнгер, дохриллион прослушиваний. Дурацкая песня, на самом деле. Дурнее только псевдоним исполнителя — Honey Cream.

Хани.

Так я его называла. Но уж никак не «муж». Откуда только там, в робомаршрутке, у меня во рту взялось это мычаще-ползучее слово?

Хани и вправду был сладким, как мёд. Нежным, как крем. Ласковым, как телёнок. Талантливым, как... Ладно, опустим... В придачу он был красивым, как бог, прости Господи, а главное — полностью моим. Так что, плевала я на завистливые: «пуси бой», и «сы́ночка с мамочкой». Уверена, нашей свадьбой даже Ты залюбовался, Господи. Медовый месяц был поистине медовым.

— Господи прости!

Меня вышвыривает из воспоминаний о нашем брачном ложе прямиком в Черноволжские кушери.

— Господи прости!

Вырвав из земли колючий пучок травы, надраиваю им тело, словно грязную сковороду губкой. Грудь, живот, пах. Тру, тру, тру. Очищаю и усмиряю плоть.

— Господи прости!

В ту пору Хани был, что называется, широко известен в узких кругах. Далеко не хайповый, и уж тем более — не популярный. Но вот, чёрт меня надоумил, прости Господи, оставить военную службу и устроиться в охрану к одному музыкальному продюсеру... Хотя... Может, то был не чёрт... А Хани... Да неважно.

Конечно же, он начал канючить: поставь ему мой трек, покажи концертное видео, переговори, пообщайся, подлижись. Господи, ну разве я могла отказать? Тем более, Хани сам подлизывался так, что у меня ноги немели...

— Господи прости!

Короче, продюсер подписал моего подлизу на свой лейбл. И «Кроксы» с двух ног ворвались в чарты. Мигом выросло количество прослушиваний и выступлений. Стремительно наросла неслабая фан-база из малолеток. Хани хайповал. Однако хотел большего. Продюсер, как позже выяснилось — тоже. После покорения «Кроксами» очередного топа, он пригласил Хани в свой особняк на встречу с так называемыми «людьми сверху». Такими людьми, что: «Концерты при господдержке, мальчик мой». Такими людьми, что: «Федеральные каналы, мальчик мой». «О-го-го какими людьми», в общем.

То ли шестое чувство, то ли пятая точка подсказывали мне отговорить Хани от этой о-го-го-затеи. Но он и слышать не хотел. Капризный, непослушный мальчишка.

На следующее утро после о-го-го-встречи я застала своего капризульку в наполненной ванне. Хотела было присоединиться, но что-то в его глазах побудило меня просто присесть рядом на корточки.

— Я обдолбался вусмерть каким-то психотропом. — сказал Хани, обнимая свои колени. — Ваще не одуплял, что происходит.

Отче, ты-то, конечно, всё помнишь. Но, на всякий случай предупреждаю: дальше мы окунёмся в такую клоаку, что мне попросту не хватит сил просить прощения через слово. Поэтому, вырывав с корнем несколько ветвей чертополоха, скручиваю их в жгут и принимаюсь наяривать им спину, как двуручной мочалкой. За все грядущие «Прости Господи» авансом. Колючки сдирают болячки. Жгучий растительный сок затекает во вновь открывшиеся раны.

— Господи прости!

Есть такая хохма, что дубайский шоколад выпустили только затем, чтобы загуглив его, мы видели действительно плитки шоколада. Если бы на запрос «Дубайский портативный туалет», поисковик выдавал только золотой ночной горшок, инкрустированный бриллиантами — мы жили бы в лучшем мире. Но в нашей вселенной, все перечисленные дубайские штуки означают непотребства, которым подвергают эскортниц арабские шейхи. А у какого же русского из «о-го-го каких людей» нет барских (читай шейхских) замашек?

— Я реально не понимал, что делаю. — сказал Хани.

Его не насиловали, нет. Никакой содомии. В рамках действующего законодательства, о-го-го какие люди просто мастурбировали и эякулировали на блюдечки от Meissen. Затем аккуратно мочились в бокалы от Chef & Sommelier. А Хани смаковал предложенное угощение ложечкой от Cutipol и запивал предложенным напитком, держа бокал, оттопырив мизинчик.

Если кому интересно, причём здесь шоколад... Если, прости Господи, кто-то интересуется подобным: сперма с уриной — это лишь антре перед основным блюдом. Вернее — десертом. Дубайским шоколадом, да.

О-го-го какие люди преподносили Хани свои экскременты на тарелках от Royal Copenhagen. Игнорируя этикет и даже не надев нагрудник, он поедал твёрдый кал руками, а жидкие фекалии слизывал.

В финале званого ужина, почётные гости срали-ссали-дрочили прямо на него. Прямо ему в рот. Он глотал и тут же выблёвывал проглоченное. А затем, немедленно поглощал обратно собственные рвотные массы: дерьмо-ссанина-молофья. Чавкая да причмокивая, поедал всё это с эбенового паркета и звериных шкур, расстеленных по полу, изредка выплёвывая шерстинки.

Кстати, о зверушках.

На своих мероприятиях шейхи никогда не вступают в половой контакт с эскортницами. Разве станет кто-то, в здравом уме, трахать сортир? Однако, забавы ради, они порой приводят верблюдов. Некоторым животным, знаете ли, всё равно что сношать.

Тем вечером, ни одного верблюда на всём Рублёвском шоссе не нашлось. Подвернулся лишь английский дог. Можно сказать, Хани в определённом смысле повезло.

Злая ирония в том, что на ту ночь выпало моё дежурство. То есть, я, как сторожевой пёс, охраняла от нежелательного проникновения мероприятие, на котором всамделишный, неметафорический пёс проникал в моего мужа.

Воистину, чудны дела твои, Господи.

— Я моюсь уже несколько часов. — сказал Хани, подняв на меня взгляд. — Бесполезняк, да?

— Ну... — ответила я. — Выглядишь ты вполне чистеньким...

И тогда он разрыдался.

Отче наш, в тысячный раз прошу Тебя: прости его грешного, ведь он не ведал, что творил. И в тысячный раз благодарю Тебя: спасибо, что выслушал.

К моему возвращению Иван уже вскипятил воду в котелке и заварил нам чай. Наш лагерь, по сути, даже не лагерь — просто стоянка. Ни палаток, ни спальных мешков. Иван говорит, что во время похода мы должны поститься и блюсти жёсткую аскезу. Подобно таможеннику, он опросил меня на наличие продуктов. В моей сумке-почтальонке только сменная ряса. Ну и так — по мелочи. А ещё пластиковая банка с коровой на этикетке. Ввиду напоминания: «Соевое же», религиозный таможенник со скрипом разрешил. Кто б его спрашивал, так-то.

Добавляя в свою кружку пару ложек из банки, говорю ему:

— Это любимое молоко моего мужа. — Господи, опять это слово! — И это всё, что от него осталось. Уж ты со своими единорогами должен понимать.

— То, что с ним случилось, — говорит Иван. — Это просто жесть. Ужасное дерьмо.

Лучше не скажешь.

Иван с размаху хлопает себя по губам.

— Я дебил. — бубнит он, сквозь пальцы, прижав ладонь ко рту. — Ляпнул не подумав. Простите, Сестра.

Хочу было махнуть рукой, мол, проехали, но тут же нахмурившись, смотрю на ляпнувшего. Тот разводит руками:

— В степи звук распространяется на большие расстояния. А вы кричали так, что все суслики в округе слышали.

Да уж. Как минимум один лысый суслик уши погрел. Минус десять ему от праведности. В придачу он нахально интересуется, как я овдовела. Во наглец! Ну слушай, любопытная Варвара:

— Однажды, вернувшись домой, я увидела, как муж сидит на подоконнике, спиной к раскрытому настежь окну. В два прыжка я подлетела туда, но... Только ноги, обутые в кроксы, мелькнули перед моим лицом.

Дальше по классике: бросила всё, ушла в монастырь.

— Ну а ты? — спрашиваю. — Неужели не обрёл в вере покоя?

— Я-то обрёл... — Иван в очередной раз теребит несчастную сороконожку.

Он рассказывает, что действительно нашёл утешение в мыслях о лучшем мире, где теперь пребывает его сестра. И даже попытался поделиться этими мыслями с родителями: «Мам-пап, поверьте: сестрёнка сейчас на небе! У неё всё хорошо! — увещевал он. — Поверьте, пап-мам: она видит нас сверху, с облачка!» На что мать расплакалась, а отец сказал: «Знаешь, твоя сестрёнка жутко боялась высоты».

Родители не смогли смириться с тем, что по вине одного чада, лишились другого. Беспробудно тоскуя, они погрузились в глубокое уныние. А уныние, как известно, ведёт к отчаянию и суициду.

— Понимаете, Сестра, я не боюсь смерти. Не боюсь страшного суда. Не боюсь ада. — говорит Иван. — Но я в ужасе от мысли, что мои предки могут, взявшись за руки, перепрыгнуть подоконник, как ваш муж. И тем самым, навечно лишиться возможности встретиться с дочкой.

Иван уверен, что он:

а). Не заслуживает прощения.

Но:

б). Обязан вернуть сестру родителям.

— Мой Крестовый поход не ради искупления. — говорит он. — А во имя спасения.

С первыми лучами Иван собирает нехитрые пожитки и сообщает, что нам пора. Впереди ещё два дня пешего ходу.

Отче наш, благослови в путь-дорогу.

Черноволжское степное солнце припекает. Апостольник постоянно ёрзает и норовит сползти, отчего кожа головы зудит, а волосы уже скомкались в колтуны. На подол рясы, аж до пояса, нацеплялось колючек репейника. Под самой рясой — баня. Едкий пот, стекая ручейками, щиплет покрывающие тело раны. Хуже всего перепаханной спине. Но не смея роптать, принимаю сие как лёгкую форму мобильного усмирения.

Увешанный своей поклажей — термобокс, лестница, чемодан, баклажки — Иван бодрым лысым ишачком топает впереди, изредка поглядывая на компас. И всё ему нипочём, только лысина слегка покраснела.

При взгляде на его прямую осанку, расправленные плечи, и уверенную походку, мою спину начинает щипать особо сильно. Прямо жечь.

Поняла, поняла, Господи. Будет отмолено.

Вокруг, всё та же серая, ковыльно-полынная гладь, с редкими сопками. Глазу не за что зацепиться. Со скуки интересуюсь у своего спутника, откуда он знает, куда нам идти? Откуда знает, что да как делать? Короче, откуда информация?

— Опять проверка, Сестра? — ухмыляется Иван.

И снова включает проповедника. Спросила на свою грешную голову...

Знания о конфессии (не конфессии), по крупицам размещены то там, то сям. Например, на давно заброшенном форуме «Любителей вязать образ Христа крючком». Или мелким шрифтом внизу рекламного билборда. Среди строк программного кода мобильного приложения. И даже на оборотной стороне освежителя воздуха. Не самые очевидные места, да. Но, как известно: ищущий да обрящет.

Описание святыни (не святыни), куда мы направляемся, и обряда (не обряда), который должны провести — Иван обнаружил под видом художественного рассказа в журнале «МИФ» № 11. 09. 99.

— А подробный маршрут нашёлся в разделе «Невозможные исправности и их отстранение», из инструкции к этому агрегату. — Иван взмахивает пластиковым чемоданчиком. — Или вот, взгляните на список необходимого. — он протягивает помятый...

*

КАССОВЫЙ ЧЕК

ООО «Продукты 24/7»

1.Хлеб Бородинский

1×63.10..............................63.10

2. Сыр Село Безродное 50% 200г.

1×179.99...........................179.99

3. Томаты

1.5×289.31.....................433.97

*

Далее следуют:

— Водка «Атомная» и сигареты «Один момент». — читаю я вслух. — Минус от праведности, Иван.

— Это для того бездомного за компас. — отмазывается он. — Смотрите дальше.

*

6. Картофель

2×61.20.............................122.40

7. Лук репчатый

1.3×46.20...........................73.92

VIII. Лес†ница [в/на] небо

1шт. но подлиннее<Х2кол, м. б.>

(по усмотр)..........................ХЗ. ХЗ

IX. Крепёж [остр.]

(не <Х4шт)..........................ХЗ. ХЗ

X. Креп. Инстр [туп.] — ШТК =)

(по усмотр).........................ХЗ. ХЗ

11.Молоко Черноволжское 2.5%

930мл.

1×89.99..............................89.99

ИТОГО≠

Кесарю — Кесарево,

ему — его.

*

— Как вы понимаете, ничего такого не продаётся в продуктовых. — говорит Иван. — Список — это что-то вроде допуска или разрешения. Случайному человеку он не попадётся. Это как бы подтверждение, что получатель: а). Просвещённый; б). Праведный.

Хочу было заминусить ему праведность за гордыню, но вместо этого велю замереть и заткнуться. Сама прислушиваюсь. Дует лёгкий суховей. Шелестит трава. Стрекочут насекомые и ещё кое-что... Ох... Этот звук мне хорошо знаком. В последние годы службы наслушалась. Вот курица... Могла бы предположить, что мы лезем в охранную зону, которую наверняка пасут с воздуха. Совсем на гражданке булки расслабила, прости Господи.

Прямо по курсу в небе появляется точка. С нарастающим стрекотанием, она увеличивается приближаясь. Так и думала — беспилотник!

Ну как, беспилотник... Это... Крест? Ну да. Причём могильный. Деревянный крест с пропеллерами на каждом конце. Он зависает в воздухе настолько близко, что можно разглядеть табличку с ФИО и датами. На нижней части отчётливо виднеются комья земли, будто его выдернули из могилы совсем недавно.

Иван прикладывает ладонь козырьком:

— Эта приделанная к нему штука, это...

— Орудие. — говорю я.

И толкаю его в сторону, как раз в тот момент, когда траву, где мы только что стояли, скашивает пулемётной очередью.

Кувыркнувшись, вскакиваю. За шиворот вздёргиваю пучеглазого Ивана на ноги. Ору:

— За ту сопку! Бегом!

Бегу. Навьюченный лысый ишачок не отстаёт. Кажется, даже чуть притормаживает, чтоб держаться рядом. На бегу оглядываюсь: дрон даёт большого крюка. Бегу дальше. У самой сопки снова смотрю назад: дрон только-только развернулся, чтобы сесть нам на хвост. Похоже, скорость и манёвренность этого беспилотника значительно ниже, чем у тех, с которыми мне доводилось иметь дело. Когда мы, наконец, добираемся до укрытия, выдаю план действий:

— Скорее всего, дрон сейчас перелетит сопку. Как только он покажется, бросай своё барахло и бежим в разные стороны. Я медленнее тебя, плюс хорошо видна в чёрном. Поэтому с большой вероятностью, он выберет целью меня. Ну а там — как Бог пошлёт.

Иван мотает головой:

— Вещи я не брошу. Вас — тем более.

— А я не прошу, а приказываю!

— А мы не на службе.

— А по заднице?!...

Пока мы припираемся, сверху появляется дрон. На бреющем полёте он спускается с вершины, прямо в полёте отрабатывая из пулемёта. Вздымая облака пыли, крупнокалиберные пули взрыхляют землю и шинкуют траву. По бокам от нас, позади нас, спереди нас. Лупит в молоко. Только одну полупустую баклажку прошивает. Мы — целёхонькие! Ага. Оператор, видать, даже в шутеры не играл. Глядя, как беспилотник закладывает новый крюк, командую:

— Назад! На ту сторону!

Снова оббегаем сопку по кругу. Там говорю:

— Не выделывайся, геройчик! Подумай о родителях и делай что должно!

Едва сверху раздаётся стрекотание, срываюсь от сопки прочь. Ломлюсь сквозь траву, задрав рясу. Упрямый лысый ишачок — следом. Да твою ж мать! До чего непослушный мальчишка! Ох и получит он у меня по жопе! Ежели выживем...

Так, ладно, — прикидываю я на бегу. — Если мои соображения о характеристиках дрона и косоглазого дроновода верны, у него лишь один способ нас достать: максимально сбросить высоту, подлететь почти вплотную и расстрелять в упор.

А пока... Бежим!

Бежим, бежим.

Бежим.

Ещё бежим.

Бежим.

Когда стрекотание слышится почти над головой, не останавливаясь, прямо в движении, сдёргиваю с Ивановой спины лестницу.

Ну Господи, помоги...

Раскручиваюсь со стремянкой вокруг собственной оси, подобно дискоболу, и с размаху накрываю ей подлетающий дрон. Прихлопываю его к земле, словно огромную муху гигантской мухобойкой.

Есть контакт!

Слава Тебе, Господи!

Подскакиваю к сбитой технике. Выдрать бы электронную начинку, да никакого технического лючка не наблюдается. Только гладкое дерево. Вжатое в землю орудие, чей ствол напоминает пулемёт Максима образца начала ХХв, угрожающе ворчит. Пинаю, расшатывая замершие пропеллеры, а затем выкорчёвываю их руками. Один за другим. Всё. Отлеталась странная птичка.

Иван стоит рядом, упираясь в колени. Таки запыхался, непослушный ишачонок.

Уф! — пыхтит он. — Последний раз я так бегал, когда по кладбищу сматывался от одного злобного лепрекона.

Точно юродивый.

Схватив его за лямки, подтягиваю вплотную к себе. Нос к носу. Шиплю в лицо:

— Ты чего наше с Богом терпение испытываешь? Кому сказала, барахло бросать? Ладно чемодан, ладно лестница. Но накой ты эту гробину на горбу таскаешь? Его-то в списке нету. Чего там внутри такого ценного, кроме котелка? — от души отвешиваю кулаком по термобоксу. — Неужто, какие-нибудь святые мощи?

Сороконожка нахмурена. Бровь приподнята. Голубые глаза под ними, впервые за всё время, смотрят на меня с раздражением. Смотрят как на дуру.

— Да ладно... — выдыхаю я. — Только не говори, что в этой коробчёнке твоя...

... продолжение следует...