Крестовый турпоход [ часть I из IV ]

Отче наш, вот, допустим, решил ты кое-кого наказать. Вернее — покарать, да. Покарать — более соответствующее деяниям Твоим слово. Поскольку покарать требуется всего-то горстку нечестивцев, нет смысла затевать всемирный потоп или облака саранчи. Достаточно одного человека, одного дитя Твоего. Которое, здесь и сейчас, исполняя волю Твою, становится бичом Твоим.

В мгновение ока троих из четырёх нехристей ты опрокидываешь на лопатки. А четвёртый под шумок резво даёт по газам. Можно, конечно, броситься в погоню, но тело, что ты, Господи, избрал для свершения воли Твоей — оно, это тело, за последнее время малость размякло без регулярных тренировок. Есть риск упустить беглеца. Поэтому ты раскручиваешь над головой чётки, словно Давид пращу, и запускаешь их вслед бросившего своих подельников, трусливого Голиафа. Просвистев в воздухе, чётки тюкают его по затылку. И он, взмахнув руками, грохается на асфальт.

Точна и неумолима карающая длань Твоя, Господи.

Неспешно ты подходишь и переворачиваешь распластавшееся тело на спину. Усаживаешься ему на грудь верхом, коленями прижимая его руки к земле. Подбираешь чётки, обматываешь ими кулак. Свободной рукой хватаешь нечестивца за патлы. И обрушаешь на грешную башку всю силу гнева Твоего.

Первый удар ломает переносицу.

От второго верхняя губа лопается поперёк, обнажая передние зубы.

Третий вколачивает жёлтые кривые резцы внутрь прокуренной пасти.

Бусины чёток врезаются в пальцы. Осколки зубов раздирают костяшки. Больно. Но боль, как известно, плоть усмиряет.

Четвёртый удар, пятый, шестой. А на седьмом кто-то кричит:

— Сестра, остановитесь!

И чьи-то руки обхватывают меня сзади.

Сплоховала я, Господи.

Так увлеклась исполнением воли Твоей, что позабыла про собственный тыл.

Легко освободившись от захвата, подныриваю в сторону. Вскакиваю на ноги, одновременно разворачиваясь и принимая стойку, готовая ушатать любого, кто бы там ни был. А там — глаза. Голубые-голубые. И больше ничего. Всё остальное — кроваво-красная маска.

Отче, если Ты не приглядывался, то именно этого ясноглазку, и месили те четверо, что сейчас валяются в отрубе. Если Ты вдруг отвлёкся, вот что произошло буквально несколько минут назад.

Значит, брела я себе смиренно по улице. Вся преисполненная мыслями, как истово буду ночь напролёт возносить Тебе молитвы. И недалеко от монастыря, в провонявшей мочой подворотне, прямо посреди бела дня, увидела драку. Точнее — избиение. Четверо пинали одного лежачего. Каюсь Господи, сперва, грешным делом, не хотела ввязываться. Дескать, моя келья с краю. Хватит. Не касаются меня боле чужие дела мирские. Но тут один из нечестивцев (тот, который трусливый Голиаф) склонился над лежачим бедолагой: «Молись, Ванёк! Ведь мы тебя щас кончим! — проорал он. — Но сначала обоссым и насрём в рот!»

Отче, разве я могла пройти мимо?

Ну а дальше Ты знаешь.

И вот, этот Ванёк находится в одном неверном движении от того, чтобы тоже огрести. Как минимум за то, что, схватив исподтишка, нарочно или нет, облапал меня за грудь.

Выставив вперёд свои хваталки, он говорит:

— Стойте, Сестра! С него хватит! Вы же его так убьёте!

Ты поглянь, Господи, да у нас тут гуманист.

Сматываю с кулака чётки. Отряхиваю рясу. Поправляю апостольник, пряча под его вырез выбившиеся на лицо пряди волос. Затягиваю потуже пояс и намереваюсь уже уйти с Богом, но Ванёк говорит:

— Сестра, подождите, прошу.

Он говорит чётко. Прямо излагает по пунктам цель обращения:

— Сестра, вы должны: а). Меня выслушать; б). Мне помочь. — а голубые глазёнки так и хлопают на перемазанной кровью мордашке.

Ох, Господи. Бывает, встречаешь человека, и сразу ясно, что его Ты послал. Да и разве можно отказывать страждущему?

Нарочито шумно вздохнув, кивком велю этому побитому горемыке следовать за мной. В конце концов, до монастыря мы доберёмся быстрее, чем до ближайшей больницы.

Ты, конечно, в курсе, Господи, но выясняется, что этот Иван — типа социальный активист. Или народный мститель. Что-то вроде того. Оказывается, он кинул тех четырёх отморозков на приличный вес наркоты, которую потом уничтожил. И подобное он проворачивал уже неоднократно. За что неоднократно едва не бывал, прости Господи, обосран и кончен. Но, Ты миловал.

Всё это Иван рассказывает прямо по дороге. Создаётся впечатление, что пытается убедить меня в чём-то. Постоянно твердит, мол, достоин. Только непонятно чего. По его словам, он:

а). Просвещённый.

б). Праведный.

И к чему мне эта информация? Тоже мне просвещённый. Просвещённые знают: монахини не принимают исповеди. Тем более — на ходу.

Возле монастыря он говорит:

— Это монастырь, да?

Чудной какой. А где ж ещё влачить бытие монахине?

Внутри, на подходе к моей келье, он говорит:

— Ни за что бы не подумал.

Чудной, как есть чудной.

У Ивана два серьёзных рассечения: на брови и сбоку на височной области. Обильное непрекращающееся кровотечение. Перевязкой тут не обойтись, нужно зашивать. Ладно. С Твоей помощью, Господи, справлюсь.

Состригаю белобрысые кудри сбоку, безнадёжно портя причёску. Покончив с ножницами, беру бритву. Насколько могу, аккуратно брею повреждённую кожу. Затем стерилизую иглу над свечой. Вдевая нитку, говорю:

— Из анестезии только молитва. Готов?

Рассечение почти на длину ладони. Неглубокое, но рваное. Такое мог оставить удар кастетом по касательной. Сжимая двумя пальцами края раны, свожу их вместе. Делаю вкол. Игла протыкает дерму и подкожную клетчатку, захватывает дно раны, протыкает подкожную клетчатку и дерму с другой стороны. Остриё показывается наружу. Затем выползает вся игла, вытаскивая за собой нить.

Теперь нужно сделать хирургический узел — два оборота свободного конца нити вокруг конца с иглой. Затянуть, но не сильно, во избежание ишемии тканей. Сделать ещё один узел для фиксации. Отрезать нить. Первый шов готов. Осталось ещё примерно десяток.

Ты помнишь тех солдат, Господи, которых я, как могла, латала по окопам? Уж на что суровые были мужчины — настоящие воины. Но и те, нет-нет, стонали да охали. А этот Иван, ты только посмотри: с виду — цветочек комнатный, но сидит смирно не пикнув. На третьем шве он вообще принимается болтать.

— Впервые я увидел вас у ЦентрМолла. — говорит он. — Когда вы прошли мимо, тамагочи в моём кармане коротко пиликнул. Тогда я решил, что мне показалось.

Игла протыкает кожу, Иван говорит:

— Второй раз тамагочи явно и чётко пиликнул в метро. Я стал шарить глазами по толпе, и в конце вагона снова увидел вас.

Игла выходит наружу, Иван говорит:

— Там в подворотне, тамагочи полнозвучно запиликал «Аве Мария». Взглянув на экран, я увидел, что питомец-единорожек молится.

Игла тянет нить.

— Когда меня повалили на землю и стали бить ногами, я всё не мог оторвать глаз от крошечного экранчика.

Узел, ещё узел.

— Всё смотрел и смотрел, как единорожек, встав на колени и сложив передние копытца, возносит молитву под «Аве Мария».

Ножницы щёлкают, отрезая нить.

— А потом появились вы, Сестра.

Представляешь, Господи, на шестом шве Иван утверждает, что это знак. Проведение. Мол, я ниспослана ему свыше. Он так решил из-за игрушки. По его словам, в ней никогда не было:

а). Мелодии «Аве Мария»

б). Функции «Молиться».

— Это тамагочи моей сестры. — говорит Иван. — И в нём даже батареек нет.

Господи, он что, юродивый? Ты послал мне юродивого?

На последнем шве, доселе смирный пациент, резко дёргается со словами: «Я докажу!» — игла, выскользнув у меня из пальцев, повисает на нити возле его уха.

— Вот! — говорит Иван, вынимая из кармана розовый, яйцевидный тамагочи с треснувшим экраном. — Блин... Походу, в драке разбился...

Юродивый. Как есть юродивый.

Рекомендую ему не рыпаться и заканчиваю последний шов. Изогнутый, выпуклый рубец с перечёркивающими его чёрными стежками ниток напоминает беспозвоночное членистоногое. Сизую такую, кровяную сороконожку, что примостилась на блондинистой голове.

Волоски с рассечённой брови тоже приходится сбрить. Ещё шесть швов и вторая сороконожка поменьше изгибается прямо над глазом. М-де, так себе украшение. Кто только брякнул эту глупость про шрамы?

Пока я развожу в очаге огонь и кипячу воду, Иван слоняется по келье.

— А у вас тут аскетично. — говорит он, озираясь.

Завариваю чай. Протягиваю ему кружку:

— Сахара нет. Из сладкого только Божья милость.

Себе в кружку сыплю немного из пластиковой банки с коровой на этикетке. Едва ставлю её на подоконник, как обнаглевший гость хватает посудину.

— Соевое? — спрашивает он, заглядывая внутрь. — Какой-то цвет у него странный.

— Не тронь! — гаркаю я, выхватывая банку из его лап. И отставляя её в сторону, добавляю спокойнее: — Допивай что Бог послал и ступай с Ним же.

Тут Иван вновь принимается нести какую-то околесицу. Форменную белиберду. Натуральную ересь, мол, я должна, нет — обязана крестить его сестру.

Крестить!

Господи, представляешь?

Видать, врал, что просвещённый. Просвещённые знают: монахини не проводят обряда крещения. Говорю этому бестолковке:

— Не буду я никого крестить.

— Крестить? — его брови, вернее — одна бровь и одна сороконожка ползут вверх. — Вы ослышались. Я не просил крестить мою сестру.

— Не делай бровки домиком. — советую я. — Швы разойдутся.

— Сестра, умоляю... — Иван хлопает голубыми глазёнками и складывает лапки, точно его выдуманный, молящийся единорожек.

Господи, разве ж такому откажешь?

— Вы должны помочь мне, — говорит он. — Воскресить мою сестру.

Отче наш, иногда ты прям ошарашиваешь...

Глубокой ночью, я зажигаю в келье свечу и раздеваюсь донага. Коленями встаю на крошево битого стекла под окном. Размыкаю чётки из кольца в нить.

Поговорим, Отче?

Сжимая один конец расстёгнутых чёток, свободным концом этой нити из бусин стегаю себя через плечо по спине.

Не просто нить — бич.

— Господи, больно-то как!

На самом деле, замах вышел так себе. Чётки скомкались в полёте и скорее шмякнули, чем хлестанули. За малодушие наказываю себя ещё ударом. На сей раз перетягивает во всю длину. Уже лучше. Но для усмиряющей боли надо постараться.

Стегаю себя через левое плечо.

Что прикажешь делать, Господи?

Стегаю себя через правое плечо.

Что делать с этим свалившимся на мою грешную голову Иваном и его мёртвой сестрой.

Стегаю через левое.

Хотя кого я обманываю, Господи? В первую очередь — конечно же, с Иваном.

Стегаю через правое.

— Господи!

Сейчас получилось особенно хорошо. Одновременно хрустнуло и хлюпнуло. Едва не описываюсь, прости Господи.

— Господи прости!

Что мне делать с его шрамами-сороконожками?

— Господи прости!

Подняв свободную руку, хлещу себя по боку.

— Господи прости!

Что мне делать с его кудряшками, что так и просятся, чтоб их накрутили на пальчик?

Меняю руку, охаживаю другой бок.

— Господи прости!

Что делать с этим его проникновенным «Сестра», до сих пор звучащим в моей голове?

— Господи прости!

А главное: что мне делать с этими его телячьими глазами, ясными и чистыми, как водица в водосвятной чаше?

— Господи прости!

Черти дерут спину рогами. Лягаются по вискам копытами. Подо мной, в свете свечного огарка, поблёскивает смрадная лужица — кровь, слёзы, пот, моча. Всё-таки обоссалась, прости, Господи.

— ПРОСТИ! ПРОСТИ! ПРОСТИ!

Перевожу дух перед новым заходом, и тут — о, чудо! — ангелочки машут крылышками. Дуют лёгким ветерком из окна, прямо на мою исполосованную спину, даруя облегчение усмирённой плоти. Как есть, Твоя благодать.

Ну вот и поговорили, Отче. Надеюсь, мы поняли друг друга правильно.

Монастырь я покинула рано утром, ещё затемно. До окраины города добралась без проблем. Нужную дорогу нашла легко. Как-никак Ты вёл, Господи. Дальше, согласно указанию Ивана, топала по ней, пока не увидела то самое: «Мимо точно не пройдёте, Сестра».

Она показалась издалека.

Рука, высотой в пару этажей, торчащая прямо из земли. Кисть отклонена назад. Раскрытая ладонь держит планетарную модель атома, где вместо ядра — серп и молот, а по орбите одного из электронов бежит надпись: «Черноволжский мирный атом для всей Родины!» Под кистью руки, как под козырьком, ютится лавка да покосившийся столбик с ржавой табличкой, на которой можно разглядеть только заглавную «А».

Вся эта автобусная остановка в стиле социалистического монументализма настолько обветшалая, что даже намалёванное на ней: «Цой жыв!» — и то анахронично. Как и скинхед, чей бритый череп бликует на горизонте...

Матерь Твоя, Господи! Да что ж он сотворил?! Хотя бы андеркат выстриг, что ли! Давно немодно, да. Но... Такие кудри были...

В одной руке у Ивана пластиковый чемоданчик, в каких обычно носят электроинструмент. Другая сжимает ручки двух пятилитровых баклажек.

— Здравствуйте, Сестра! — говорит он, опуская ношу на землю. — Я верил, что вы придёте. — и показывает ровные-ровные, белые-белые кусалки.

От его улыбки у меня вдруг начинают саднить раны на спине.

Господи, при первой же возможности отмолю. Клянусь.

У самого Ивана за спиной курьерский термобокс, к которому прилажена двухколенная выдвижная лестница. На лямках болтаются плюшевый единорог и тот самый треснувший тамагочи.

Иван разглядывает ржавую, нечитаемую табличку:

— До автобуса ещё час.

Дорога, по которой мне не встретилось ни одной машины, видать, ровесница монумента. Глядя вдаль, туда, где сквозь ямы и трещины в асфальте вовсю растёт степная трава, говорю:

— Значит, у нас полно времени, чтобы ты объяснил, во что меня впутываешь.

— Это какая-то проверка? — спрашивает Иван. — Я должен доказать, что достаточно просвещён?

Он снимает термобокс, усаживается на лавку.

— Как правильно мы, на самом деле, понимаем, — голубые глаза поднимаются к гигантской руке. — Его?

Иван начинает с общеизвестной тягомотины, мол, христианство имеет три конфессии: католицизм, православие, протестантизм. Каждая включает ещё несколько десятков ответвлений. Всё, что не укладывается в канонические догматы, считается сектантством и ересью.

Знаем, знаем. Пока без откровений, Иван.

— Но, что если, — говорит он. — есть такая конфессия, которая находится вне всякого общедоступного информационного поля.

Такая конфессия, которая, по сути, и не конфессия вовсе. Во всяком случае, в традиционном понимании данного термина. Это не религия, не верование, не культ, не секта. Её адепты не употребляют таких слов как: ритуал, обряд, святыня. Более того, они и сами себя не называют адептами, служителями или последователями. Без обозначений. Без наименований. Без имён.

— Без воды давай. — говорю я, изображая зевок. — В чём суть?

— Иван вскакивает с места. — Вот в этом! — он указывает на монумент. — В смысле, не в серпе с молотком, и не в коммунизме. — палец тычет в планетарную модель. — В атоме! — палец чешет лысую макушку. — Хотя... Пожалуй, что и в коммунизме тоже...

Суть во всём. Всё созданное им, содержит его в себе. Предвосхищая наивные вопросы непросвещённых — да, даже атомная бомба. Да, даже отмычка вора-домушника. Да, даже в искусственно созданном смертоносном вирусе есть он и замысел его.

Господи, я так понимаю, «он» — это Иван про Тебя? Не сочти за ябедничество, но Твои имена: Бог, Господь, Всевышний; или там: Отец Небесный, Создатель — будто намеренно избегаются. Только обезличенные местоимения.

Рассказывая всё это, Иван размахивает руками и распаляется подобно чернокожему баптистскому пастору:

— Он есть всё! — проповедует Иван. — Всё есть он!

Иван проповедует:

— Так что, да. Серп и молот, что как идеологическая эмблема, что как орудия труда — тоже есть он!

И отсюда якобы происходит весь семантизм религиозных (не религиозных) атрибутов (не атрибутов) и обрядов (не обрядов) этой самой конфессии. Которая (не конфессия).

Для непросвещённого это выглядит как замылившая глаз обыденность.

Это чётки, висящие на зеркале заднего вида и надпись In God we trust на банкноте. Это шляпки от-кутюр, изображающие нимб и ангельские крылышки, идущие комплектом к эротическому нижнему белью. Могильный крест из водопроводных труб и крестик-серёжка в ухе. Иконы для вышивания по номерам и церковные свечи, используемые при гадании. Это возведённая у подъезда ЖЭК-арт часовня из автомобильных покрышек и окроплённый святой водой артиллерийский снаряд. А также иконки на приборной панели авто.

Всё, что кажется нам неуместным и нелепым использованием символов христианской веры — всё есть знаки присутствия их.

— В данной эклектике заложено две важных функции. — вещает проповедник: — а). Утилитарная — дабы не тратить ресурсы на разработку, воспроизводство и продвижение собственных атрибутов; б). Сатирическая — типа подкол остальных конфессий, которые, все как одна, мнят себя единственными истинными правоверными.

Для наглядности Иван демонстрирует вещицу, выменянную им у бездомного — наручный компас с маленьким распятьем вместо стрелки.

— Да что я вам показываю, Сестра? Ваши брутальные чётки, — подмигивает он. — Эталонный пример.

Скажу честно, Господи: настолько одухотворённых проповедей мне слышать не доводилось.

— Ну как? — спрашивает Иван.

И тут до меня доходит: он не проповедовал. Он сдавал экзамен.

— Садись, — говорю. — Три.

Насупившийся проповедник плюхается на лавку:

— Почему три?

— Потому, что Бог любит Троицу. — отвечаю я, когда к заброшенной автобусной остановке подходит поезд из будущего.

Это футуристичное ТС с логотипом в виде стилизованной «Т» на лобовой части, действительно, похоже на головной вагон поезда метро. Аэродинамическая форма сверкает обтекаемыми, металлическими боками. Колёса, если они есть, спрятаны внутри кузова. В черноте тонированных стёкол отражаемся мы с Иваном.

— Ого! Не знал, что Tesla уже выпустили Robovan. — говорит он.

Любопытней, как эта штука с клиренсом в мышкин рост, вообще сюда доехала.

Двойные двери бесшумно расходятся в стороны, и Иван жестом приглашает меня внутрь. С видом настолько самодовольным, будто он не Иван, а Илон, чья компания произвела этот космодрандулет.

В салоне никаким футуризмом даже не пахнет. А воняет дизельным топливом вперемешку с табачным дымом. Потёртые сидения, по-видимому, трансплантировали из списанной в утиль «ГАЗели». Повсюду таблички, со смехуёчками вроде: «Место для удара головой» и «Остановка ГДЕ-ТО ТУТ будет ГДЕ-ТО ТАМ». Хриплый голос из динамиков поёт об арестантской доле.

Пассажиров внутри нет. Как и водителя. Как и руля. Нет рычага КПП. Нет педалей. Зато есть пахучка в виде креста и иконки, прилепленные к лобовому стеклу.

Пыхтя, Иван затаскивает своё барахло. Бережно опустив термобокс на сиденье, пристёгивает его ремнём безопасности. Остальное бросает как попало.

Голос из динамиков, закашлявшись, прерывает песню:

— НАША БРИЧКА БУДЕТ КОНДЁХАТЬ ПО ЭТАПУ В СТОРОНУ АЭС, ПОКА ДОРОГА НЕ КОНЧИТСЯ. ШУХЕРИТЕСЬ, ДВЕРИ ЗАТВОРЯЮТСЯ.

И снова хрипит о мусорах-волках да шакалах-прокурорах.

Усевшийся напротив меня, лысый Иван сияет как пасхальное яичко:

— Я хоть и местный, но никогда в такую глушь не забирался. Полагаю, нас с вами можно одинаково считать: а). Туристами; б). Крестоносцами.

Господи, ты мне уготовил вот это? Осмотр захолустных достопримечательностей и разборки с неверными селюками?

Робомаршрутка набирает скорость. За окном степь да степь. Серое, ковыльно-полынное море с островами промзон, посёлков и кладбищ, разной степени заброшенности. Стандартный пейзаж средней полосы России.

Решивший заделаться моим гидом, Иван говорит:

— Про Чернобыль и Фукусиму знает весь мир. Про Кыштымскую аварию слышали немногие. А Черноволжский инцидент официально вообще не инцидент.

По словам Ивана, Черноволжская АЭС построена на территории древнего славянского капища — это археологический факт. Капище располагалось внутри кратера, образовавшегося вследствие падения метеорита — это астрономический факт. Причастность масонов — не факт. Но весьма убедительная версия.

Язычество, внеземное вмешательство, техногенная катастрофа, теория заговора. Типичная средняя полоса.

... продолжение следует...