Паргелий
Два солнца стынут, – о, Господи, пощади!
Марина Цветаева
Белинский разглядел в «Повестях Белкина» всего лишь занятный, но и пустенький барский трёп, байки, чепухню; Достоевский напротив – объявил о новом и гениальном слове Пушкина-Белкина. Кто прав из двух авторитетов – Белинский или Достоевский?
Возьму «Повести» частью. Именно «Станционного смотрителя», потому в этой повести впервые в русской литературе обозначился прежде небывалый тип – «маленький человек». Вот он – Самсон Вырин. А с ним дочь его, Дуня. Авдотья, она же Евдокия Вырина.
Имя Авдотья можно перевести как «птица». И случилось, что улетела пташка от батюшки! Свалился «с неба» молодой да богатый гусар, красавчик-с, и презрела «условность» отеческого благословения без ума влюбившаяся Дуня. Отбросила, как ненадобность, отчество, или – отчину, или – Отечество. Бежала. Она счастлива, но отец её чахнет, а там и гибнет; Дуня и одарила отца своего внуками, а не его они внуки – «смотрителята», а гусаровы дети – иное племя, «молодое, незнакомое»! Барчуки.
А Самсон – имя-то какое чудное: ослиной челюстью сокрушил филистимлян в Ветхом Завете Судья-герой, пасть льву порвал, тыщу верёвок пустил на подвязки, но усыпила его коварная Далила (агент по найму), и погиб богатырь Самсон, но перед смертью смог разрушить дом врагов своих: «И сказал Самсон: умри, душа моя, с Филистимлянами! И упёрся силою, и обрушился дом на владельцев и на весь народ, бывший в нём. И было умерших, которых умертвил при смерти своей, более, нежели сколько умертвил он в жизни своей».
В переводе с иврита Самсон – Солнце.
Вот какой, оказывается, отец-то у Дуни Выриной! Но и это не всё. Пушкин, известно, сам на фольклорные мотивы «кое чего» понаписал, и знал из народного довольно. Так вот, Самсон – это ещё и русский былинный богатырь, предшественник Ильи Муромца, теперь, конечно, забытый в массознании.
Но это – смыслы ближнедальние, а сам Вырин как в станционные смотрители вышел, из какого состояния? Смотрите: «…знал он, что ротмистр Минский* ехал из Смоленска в Петербург. Ямщик, который вез его, сказывал, что всю дорогу Дуня плакала, хотя, казалось, ехала по своей охоте. “Авось, – думал смотритель, – приведу я домой заблудшую овечку мою”. С этой мыслию прибыл он в Петербург, остановился в Измайловском полку, в доме отставного унтер-офицера, своего старого сослуживца, и начал свои поиски» [Выделение моё. – О.Л.] То есть Вырин вероятно тоже, как и его старый сослуживец, из унтер-офицерского звания, отслужив своё вышедший в станционные служители. Известно – в полки Лейб-гвардии отбирали лучших, в унтера из солдат выходили лучшие из лучших. Случаен ли здесь Измайловский полк? Напомню: в небольшом по объёму тексте повести каждая деталь и важна, и неслучайна, и должна высвечивать, проявлять (как солнце высвечивает в подоблачном сумраке) нечто художнически утаённое, художественно значимое; и ещё – шефом и полковником Лейб-гвардейского Измайловского полка являлся Император, в эту пору Николай Павлович Романов.
Но и это не всё, а только верхушка Пушкинского айсберга.
***
Лейб-гвардии Измайловский полк был сформирован в Москве 22 сентября 1730 года по приказу Императрицы Анны Иоанновны, дочери родного брата императора Петра I, как «опора трону», весьма шаткого под этой-то Императрицей. Она же и стала первым сего полка полковником. Прошли годы, Начальники Империи менялись на троне, но вот же судьба: не где-нибудь, а в казармах Измайловского полка, в «опоре», начался переворот Екатерины Второй. Не куда-нибудь, а в эти казармы привезли её братья Орловы и князь Барятинский, и Измайловцы первыми из всей Гвардии присягнули на верность «бабушке» новой династии. После уже были Семёновцы и проч.
И в 1762-ом (год переворота), и в 1812-м, и в 1825-м Имперской элите, к которой и Пушкин принадлежал, более чем замечательно было известно о сомнительности, мягко говоря, прав Екатерины Алексеевны на Русский Престол: не её это Отчина, и не её предков.
Можно сколько угодно долго лупить в клаву о славной истории восшествия на Русский Престол вдовы негодного немчика, о победах и торжестве долгих лет правления, но не теперь, как пела, помнится голосистая некогда Пугачёва. Теперь – о другом, о том, что большего числа самозванцев, чем в эту эпоху, никогда прежде не знала Русская земля, даже в Великую смуту. Едва не дюжина «Петров Фёдоровичей», включая знаменитого «маркиза», явилась в разных краях Империи и за её пределами. А ведь была ещё «княжна Тараканова», были Брауншвейги… Но были и другие, именно – кто поддерживал разного рода и толка претендентов, были изменники, отказники от Отчины.
Династия «Романовых» (правильнее – Гольштейн-Готторп-Романовы) едва ли не бóльшие, сравнительно с прочими, самозванцы, «похуже Емельки Пугачёва». Спорно? Но ведь спорят, и значит есть о чём спорить.
Но и на этом с «опорой» трона, с Измайловцами не всё. Финальная сцена убийства нелюбимого сына Екатерины, Павла Петровича: «… Затем офицер Измайловского полка (штабс-капитан) Скарятин затягивает на шее Павла офицерский шарф, который принадлежал, по разным версиям, либо Скарятину, либо самому императору.
Монарха душат». Вот он – шарф офицера Измайловского полка, шарф «из серебряной нити с тремя узкими чёрно-оранжевыми полосами и чёрно-оранжевыми центрами кистей». Орудие убийства.
И не один ведь штабс-капитан Скарятин был Измайловцем в ночь с понедельника 11 (23) марта 1801 на 12 (24) марта 1801 года. В числе прочих заговорщиков называются Измайловского полка полковник Мансуров, поручик Волховской, поручик Кутузов…
Фонвизин свидетельствует: «Посреди множества собравшихся царедворцев нагло расхаживали заговорщики и убийцы Павла. Они, не спавшие ночь, полупьяные, растрепанные, как бы гордясь преступлением своим, мечтали, что будут царствовать с Александром. Порядочные люди в России, не одобряя средство, которым они избавились от тирании Павла, радовались его падению. Историограф Карамзин говорит, что весть об этом событии была в целом государстве вестию искупления: в домах, на улицах, люди плакали, обнимали друг друга, как в день Светлаго Воскресения. Этот восторг изъявило однако одно дворянство, прочия сословия приняли эту весть довольно равнодушно».
***
Восторгался ли случившимся Пушкин, спустя три десятка лет, минувших с восшествия на Престол Александра Первого?
Отец убит. Сын рыдает. Изменник граф Пален: «Довольно ребячиться, ступайте царствовать, Государь!»
Чем царствование отрекшегося от отца своего Александра началось, тем и окончилось, ибо что есть попытка декабрьского путча (1825-го года), если не измена? Впрочем, если сдвинуть в сторону политические, нравственные («сострадание простому народу»), романтические и авантюрные мотивы участников действа, и сделать попытку вглядеться в самое нутро процесса, легко различить укоренённость самого понятия «измена» в сознании элиты тогдашнего времени, и не столько, может быть, в увлечении идеями «свободы, равенства, братства», сколько уже в том, что и мыслить-то русские аристократы, а с ними и «прогрессивная» часть дворянства могли уже только по-французски. «Вышли в люди» что называется, и через известное, Петрово «окно». И при этом – гордость 1812-го года, великий поход в Европу: торжество патриотизма, Русскости!..
Нотабень: Пушкин в ссылке за «афеизм», в отцовском доме, в Михайловском. Уездный предводитель подговаривает Сергея Львовича послужить шпиком-перлюстратором писем опального сына. Сын жалуется на желание отца упечь отпрыска в «сибирские рудники». Выяснение отношений, высокие тона, мнимое или действительное «поднятие руки» на отца…
Деньги, деньги… Где деньги – власть, где власть – деньги.
Пушкин: «Отец говорил после: Экой дурак, в чём оправдывается! да он бы ещё осмелился меня бить! да я бы связать его велел! – зачем же обвинять было сына в злодействе несбыточном? да как он осмелился, говоря с отцом, непристойно размахивать руками?
Это дело десятое. Да он убил отца словами! – каламбур и только…»
***
Парадокс? Где вы сыщете русского без парадокса в самосознании? Нет, наверное, таких. И не было никогда. Это как со святыми подвижниками: чем ближе Небеса, тем гуще облако бесов, тем чаще сеть соблазна...
Отказ от отчества-отцовства, сыновства и Отечества, проще говоря – измена, в разных её обличьях и проявлениях, есть одна из излюбленных тем Пушкина: «Полтава», «Капитанская дочка», «Борис Годунов», «Скупой рыцарь»… И вот ещё и – оказывается – «Станционный смотритель».
История отставного Измайловского унтера, посаженного в должность при большой дороге, и его беглой (или так: бегло любящей) дочери суть своего рода палиндром, если смотреть из живой ещё при Пушкине истории России. В том смысле палиндром, что с какого конца ни прочитывай, а всё выходит оксюморонность: славная измена!
Не над этим ли, в числе прочего, «ржал и бился» Боратынский: Ай да Пушкин, ай да сукин сын – и всё сказал, и цензуру обошёл, и самого Цензора.
Не в этом ли дворянин мудрец Достоевский выглядел – глазастый! – новое слово и гениальность, которым сам до последних строк учился и в которых едва ли не превзошёл «нашевсёлого» Александра Сергеича?
Не это ли «упустил из виду» разночинный христопродавец Белинский, потому ведь слишком умён был сукин сын для роли унтер-офицерской вдовы?..
И, коли так, может статься – проблема «маленького человека» не в нём как таковом, взятом в единице времени и положения, а много шире и глубже.
Глубже – в дление жизни – «Отцы и дети» Тургенева, «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы» Достоевского…
***
Пушкин, «Полтава»:
И день настал. Встаёт с одра
Мазепа, сей страдалец хилый,
Сей труп живой, ещё вчера
Стонавший слабо над могилой.
Гоголь «мог бы» съязвить из «Шинели»:
И день настал. Встаёт с одра
Акакий, сей страдалец хилый,
Сей труп живой, ещё вчера
Стонавший слабо из могилы.
Словом, «сказал Самсон: умри, душа моя, с Филистимлянами! И упёрся силою, и обрушился дом на владельцев и на весь народ, бывший в нём. И было умерших, которых умертвил при смерти своей, более, нежели сколько умертвил он в жизни своей»…
Кто об этом – Пушкин, Белкин, Гоголь, Достоевский? А может быть – Гёте, в «Фаусте»?..
И ещё: сегодняшний спор «отцов и детей» – будет ли кому судить победителей? При окончательном и беспроворотном воплощении «высшей справедливости» в железе искусственного интеллекта.
И то: аmatvictoriacuram – победа любит заботу.
Но! Споры «отцов и детей» возникают на поле, удобренном смертями. Смертями отцов и детей, в которых умерли дети и остались смердящие трупики взрослых. Последнего настоящего Педагога, который понимал суть происходящего с отцами и детьми, отцы и дети – хором, демократично – приговорили к смерти. Имя сего мужа скорбей Сократ.
Но это совершенно «другая» история.
*Ротмистр – в статской службе тот же титулярный советник. Как вечный ротмистр барон фон Мюнгхаузен, Карл Фридрих Иероним.