Классики в цирке… (встречи с Гоголем)

— Знаешь, что Земля — это груша, — неожиданно сменил тему Николай Васильевич.

Дело происходило на кухне у пожилого, куда писатель, как обычно, заявился без приглашения.

— Как это груша? — не понял хозяин.

— Как это, как это…именно что груша — болтается в невесомости… с краю Вселенной.

Николай Васильевич в последнее время увлекся метафизикой и все чаще в разговорах переходил на темы строения Вселенной, Бога, Духа и прочего научного сюрреализма, о чем на кухнях говорить не принято.

— Аааа, — протянул хозяин. — Земля воще-то круглая, космонавты доказали.

— Сам ты круглый! — заспорил Гоголь. — Если бы Земля была круглой, все шло бы ровно, без вывертов. А тут, то чума, то холера…флуктуации пространства и времени.

— Так это масоны мутят, — парировал пожилой, который, надо признать, придерживается популярных в народе убеждений.

— Сам ты масон! — выпив, Николай Васильевич не отличался большим семантическим разнообразием. — Всемирный заговор — дело прошлое. Теперь оказалось, что дело в форме Земли — от этого все беды.

— А от чего ж она такой формы?

— Нефть качают! Газ выкачивают! Вот её и плющит с одного конца. Это раньше она была арбузом, потом была дыней, а теперь — груша!

— Висит груша — нельзя скушать, — не к месту вспомнил пожилой. — Еще скажите, что Земля в форме огрызка от яблока.

Это простое утверждение повергло писателя в глубокие раздумья. Он даже перестал разливать, что делал до этого регулярно.

— Кали Зямля — огрызак, то хто яе надкусив? — перешел на трасянку Гоголь.

— Американцы, конечно! — уверенно заявил хозяин, регулярно находящий ответы в телевизоре. — Бес им в ребра! Поехали к Циолковскому, он всё расскажет.

— Циолковский в распаде!

— Как это — в распаде? — не понял хозяин.

— Как, как…мимикрировал, распался на атомы.

Пожилой человек удивленно пожал плечами и потянулся за бутылкой. Булькнуло и запахло самогоном, несмотря на красивую этикетку Jack Daniel's No7.

Выпили, закусив солеными огурцами, которыми в последнее время запасался хозяин.

— Поехали-ка к лучше Михайле, пусть ответит: груша или яблоко?  — всколыхнулся Николай Васильевич, хрумкая огурцом.

Даже не поняв, о ком речь, пожилой человек вскочил вслед за писателем. У входа в метро выпили еще, выскочив на станции «Университет» добавили.

Толстый, кругломордый Ломоносов стоял, задрав глаза к небу у высотки МГУ.

— Вишь ты его —оперился! — заметил Гоголь, указывая на гусиное перо в руке ученого. — Возомнил о себе! И громко заорал на памятник:

— Махайло, давай слазь! Дело есть!

Но Михаил Васильевич слазить не стал, только еще выше задрал свой нос.

— Из Холмогор притопал, а пару шагов сделать не можешь, — увещевал Гоголь. Но Ломоносов молчал.

— Глухонемой, наверно, — сделал предположение пожилой.

— Да нет! — догадался писатель, — Это клон, памятник самому себе — неодушевленное лицо.

— Сам ты неодушевленный! — неожиданно всполошился Ломоносов.

— Ну так слазь с постамента, мы выпить принесли.

— Пить вредно, — отреагировал ученый.

— Если вредно, рядом постоишь, — не сдавался писатель.

Ломоносов только презрительно фыркнул.

— Точно двойник! — заключил Николай Васильевич. — Едем на Моховую, там настоящий сидит-скучает. Тот точно снизойдет.

— Эй! — заволновался вдруг Ломоносов. — А в чем дело? Не видите, я в размышлениях!

— Давай, слазь, мыслитель хренов! Дело есть!

Ломоносов поправил парик, осмотрел сюртук и переложив перо в левую руку полез с постамента.

Отошли к ближней лавочке. Осмотрелись. Пить было неудобно: вокруг сновали озабоченные студенты. Была сессия.

— Тут рядом цирк на Вернадского, там сейчас никого, — предложил ученый.

Действительно, у цирка было пустынно. Троица уселась на лавку и пустилась в длительную дискуссию, которую обильно смачивала дарами из гастронома.

Вечерело. Цирк загорелся веселыми огоньками, на которые как мухи сбегались посетители. За ними объявились и полицейские. Заметив выпивох, наряд направился к ним.

— Попали! — заметив полицию, всполошился Ломоносов. — Айда в цирк! Я знаю черный ход!

Троица бросилась к цирку. Проникнув в здание, сначала попали к вольерам, потом к гримеркам.

— Нужно маскироваться, а то выловят! — предложил Ломоносов.

Усевшись перед зеркалом, стали накладывать грим и румяна. Натянули кафтаны. На курносое лицо ученого взгромоздили очки, Гоголь нацепил клоунский нос, пожилой переоделся в клетчатый пиджак.

Перевоплотившись, стали выбираться наружу, но неожиданно оказались в свете софитов. Грянули аплодисменты.

Вот, собственно, и весь рассказ.

А эти? Эти до сих пор выступают. Четыре раза в неделю, кроме понедельника, вторника и четверга.

Такие дела.