Сибирский постап — 10. «Дашка теперь моя!»

Мы выехали за село и углубились в просеку среди ивовых зарослей. Гром рукоплесканий раздавался все ближе, но теперь к нему примешивались яркие реплики комментатора.

— Мак Грегор отчаянно атакует соперника, но падает на канаты от самого драматического нокаута в этом сезоне. Напрасно его считали фаворитом в реванше... Напрасно... Кхарм- кхам... да!

Окрестные луга медово пахли клевером и желтым донником, сороки искристо трещали на старой ольхе, в нежно-голубом воздухе над рекой по воле местного чудотворца Платона развернулось настоящее голографическое шоу. А двенадцать бородатых мужчин в серых просторных рубахах чинно расселись на охапках соломы в качестве благодарных зрителей.

Мы с Мироном как раз успели к церемонии награждения тяжеловеса Ивана Сусанина после того как на десятом раунде он сокрушительным нокаутом одолел англичанина Мак Грегора, утвердив себя в статусе чемпиона мира по версии ХейБей — 2045, как гласили пояснения диктора.

Мне показалось, выпрыгнув из пикапа, Мирон нарочно тянет время и не спешит с претензиями к Платону, давая возможность народу досмотреть, как чествуют победителя.

Я тоже решила оттянуть внимание на себя.

— И как это получается у Платона? Поневоле будешь верить, что он пророк.

— Просто хорошие способности к трансляции воспоминаний.

— На невидимый экран с диагональю двадцать пять метров?

— ...которые сам же и комментирует, — значительно продолжил Мирон. — Язык подвешен, тут я не спорю. Но пора забаву прекращать.

— Подожди, а при чем тут бесы?

— Даш, ну ты сама уж догадайся! Стали бы степенные мужики после сенокоса два часа смотреть банальный мордобой? Мак Грегор — кучерявый брюнет, с ног до головы татуирован, а на труселях у него черные символы на красном фоне и звезды серебряные, значит, он кто у нас? Правильно — бес типичный, рожки для маскировки подпилены. А у Ивана православный крест на груди и взгляд сугубо карающий.

— Как у архангела Гавриила? — подсказала я.

— Я не силен в небесной иерархии, но примерно так. У машины останься, за мной не ходи.

— Не хочешь с Платоном знакомить?

Мирон сочувственно на меня посмотрел и отеческим тоном произнес:

— У тебя одежда не подходящая, волосы не прибраны, и на губах помада.

— Да ты что! — поразилась я. — Откуда? Зачем сочиняешь?

Он приподнял мой подбородок, сделал вид, что серьезно рассматривает, а сам едва сдерживался он смеха. А ведь еще пять минут назад собирался жестко разобраться с Платоном. И еще я заметила одну странную вещь — прикосновения Мирона меня уже не пугали, а приятно волновали. И становилось не важно, насколько это допустимо и правильно.

Мысль о том, что завтра Мирон уезжает по каким-то загадочным и, возможно, опасным делам уже сейчас начала болезненно отдаваться в груди, заслоняя собой прочие тревоги.

Я спокойно наблюдала за староверами из позапрошлого века, приветливо помахала рукой их духовному лидеру — любителю спортивных состязаний, и спряталась обратно в машину, поймав суровый взгляд своего бунтаря.

Зато Платон напоминал мне актера с приклеенной бородкой и хитроватым блуждающим взглядом любителя выпить под хорошую закуску. Невысокий, плотный блондин, румяный и загорелый, волосы тщательно расчесаны и аккуратно уложены на плечи. Длинный мешковатый балахон и массивный посох удачно дополняли образ. Наверно, местные дамы от него без ума, если притом он знатный говорун.

Жаль, пообщаться нам не удалось, до меня долетели только обрывки прощальной церемонии.

— Много лет здравствовать тебе, дорогой Миронег! Удачной дороги твоему воинству в град греховный. А что за юную деву ты прячешь в машине? Я только заметил. Не надо ли наставить ее на истинный путь...

— И вам не хворать с похмелья, Платон Батюшкович. Настоятельно советую губу закатать и принять постный вид обратно. Я сам наставлю чего надо и куда требуется.

Они дружески пожали руки, потом Мирон хлопнул товарища по плечу и напоследок что-то тихо проговорил на ухо. Платон виновато кивнул и побежал догонять свою паству, спустившуюся с крутого берега к воде, вероятно, для вечернего омовения. Бесы-то уже побеждены, душа ликует.

Скоро над рекой послышалось протяжное звучание псалма на староцерковном. Из хора басовитых мужских голосов выделялся один надтреснутый хрипловатый тенорок, в такт не попадал и заметно фальшивил, но очень старался, судя по экспрессии.

При въезде в Лобь я спросила Мирона:

— Почему их двоеданами прозвали? Что-то языческое слышится, двоедане... славяне... древляне...

— Да тут проще, из-за своих разногласий с официальной верой, они платили двойной налог царю.

— Темные времена, — с видом знатока протянула я.

Мирон усмехнулся не особенно весело.

— Сейчас гораздо интереснее, правда? Не знаешь, что и ждать за поворотом.

— В мире, где тазы философствуют, а веники рассуждают о личном пространстве, человеку грешно унывать. Он всего лишь частица мозаики...

— Останешься у меня? — перебил Мирон, снижая скорость пикапа.

— Как это? — растерялась я, мгновенно забыв эффектное завершение фразы о пазлах и человеках.

— До утра останешься? Я ж тебе еще подземный этаж не показал, и в кладовке нашел что-то повкуснее пельменей.

От такой перспективы я вжалась в спинку сидения и зажмурилась, что есть силы. Лишь бы не стал грубо настаивать. Я ведь и сдаться могу.

— Нет, мне надо к бабуле. Нет-нет...

— Даш, я тебя не трону. Или ты в себе сомневаешься?

— Сомневаюсь, — эхом повторила я, давая себе мысленную взбучку.

Как барашка глупенькая перед голодным волчарой: «Пожалуйста, за бочок не кусайте, от этого животику страсть как щекотно делается!»

Однако мой честный ответ заставил Мирона надолго задуматься. Надеюсь, не о силовом способе решения вопроса. Я пыталась отвлечься на домики, медленно плывущие за окном машины — некоторые заросли иван-чаем по самую крышу, укрылись от чужого любопытства за раскидистыми яблонями, кое-где проломившими деревянные заборы. Сайдинг еще стоял, но был помят и продырявлен местами.

— Мирон, так что же с собаками стало?

— Старые в лес удрали, а новоявленные на другую сторону перешли. Да ты ведь знакома с одной такой подлой псиной! Не морщись, я про Демида говорю.

Он резко притормозил у ворот бабы Доры, распугал дремлющих на выщипанной травке гусей. Глаза у Мирона были страшные, уже не синими казались, а будто в них плеснули густых чернил.

Он взял меня за плечи и, плохо соображая, что делаю, я положила свою руку поверх его запястья и тихонечко сжала.

— Возвращайся скорее и будь осторожен... там.

— Значит, ждать будешь? Именно меня будешь ждать?

Я опустила голову, дышать трудно, сердце забилось в уголок грудной клетки и в мыслях царила полная сумятица. Мирон чмокнул прямо в макушку и глухо заявил:

— Вернусь, займемся личной жизнью вплотную.

Пискнула в ответ что-то маловразумительное, а когда он снова поцеловал — теперь уже каждую бровь и кончик носа, запоздало начала упрекать насчет выдуманной помады. Мирон осторожно прикусил мне правую мочку и шепнул интимно:

— Хочешь, косметику из Темени привезу?

— Я и так ничего.

— Согласен. Так даже лучше.

Мимо нас промчался знакомый электробайк. У соседней ограды Ульяна круто развернулась, на ходу сбрасывая пассажира и выпуская подножку. Тимоха рванул к нашему пикапу и сразу обратился к Мирону через приспущенное стекло.

— Новости от Демида! Он согласен на наши условия.

А я как завороженная смотрела на Ульяну, на ее длинное змеиное тело, обтянутое желтым комбинезоном, на гладкие, зачесанные назад волосы... Прямо в холодные темные глаза над застывшей торжествующей улыбкой.

Мирон издал низкий горловой звук, напоминавший рычание, и вдруг расслабленно выдохнул, откинувшись на водительское сиденье:

— Пошел он в коровью задницу! Я передумал ее отдавать. Дашка теперь моя!

Ульяна не могла слышать его слова, но о чем-то догадалась по выражению лица Мирона, — улыбка ее стала зловещей и жалкой одновременно, а вот Тимоха наоборот радостно взвизгнул, словно счастливый щенок.

И только я быстро-быстро хлопала глазами, стараясь трезво оценить новый расклад фигур, а слегка успокоившись, твердо спросила Мирона:

— Мое мнение совсем не играет роли?

— В определенных пределах, — вальяжно заявил тот и демонстративно зевнул, напоследок щелкнув демонстративно зубами.

— Прелесть! — буркнула я, нервно дергая дверную ручку. — Слов нет, одни чувства и те нецензурные.

— Спокойной ночи! — полетело вслед из машины.

Уже поднимаясь на крылечко бабы Доры, я едва сдерживала слезы. Никогда мне не нянчить племянников. Не строгать папке любимый салат, не гулять с мамой по вечернему скверу, не пробовать острых шашлыков дяди Саши под хвастливые речи о бурной молодости, когда «все было четко, а сейчас — бардак и произвол».

 

* **

Я обожаю спать на животе, подогнув одно колено для удобства. С него обычно ночнушка сползает до трусиков, но так чтобы и одеяло за компанию — редко случается. А в этот раз я проснулась от того, что мне холодно и щекотно одновременно.

Открыла глаза и не сразу поняла, где кончается сон и вступает в права реальность. Подперев кулаком буйну голову, Мирон сидел на полу у кровати и пестрым птичьем пером водил по моей озябшей голой лодыжке. Лицо у Мирона было задумчиво-отрешенное, без намека на вожделение, поэтому я не стала громко возмущаться, а просто сменила позу и поправила одеяло.

— Думала, ты ночью уедешь.

— Обнаружилось с полсотни проблем, но решать их придется тебе в мое отсутствие.

— А что такое? — одной рукой я терла глаза, другой пыталась хоть немного волосы прибрать, смущаясь своего растрепанного вида.

Но Мирон уже пристально вглядывался в окно, ведущее на пустую улицу. Кажется, там, на тщательно выкошенной лужайке собралась какая-то мелюзга, трудно рассмотреть детали в рассветном сумраке.

Неужели опять посуда бунтует или Желтый таз лекции читает о мере всех вещей в условиях магического реализма?

Последнее время мы душа в душу жили: человеческая с алюминиевой и деревянной вполне могут найти компромисс на бытовом уровне.

— Оставляю твердое задание... — начал Мирон.

— А у тебя мягких не бывает! — перебила я, оценивая риск покинуть постель, не задев его широченных плеч, прикрытых черной футболкой.

Увы, плохо рассчитала траекторию и скорость ответной реакции.

— Зарядкой после будешь заниматься, — процедил Мирон, перехватывая меня на лету. — Теперь сиди смирно и слушай: книжки собрать и вернуть на место, поселок не покидать, в подполье без меня не лезть и на чердаки в пустых домах не забираться.

— Всего-то? — я шмыгнула носом, делая вид, что разглядываю рисунок на его футболке — оскаленная волчья морда и надпись наискосок: «Бей первым!» Пацанство какое-то.

— К реке не спускаться и с Ульяной... — он замялся, сдвинув брови, — ты здесь только мои поручения выполняешь, Даш. Она тебе указывать не может. Усвоила?

— Ага! Я ведь только твоя Золушка, — хотела съязвить, но неожиданно ему угодила.

Мирон самодовольно улыбнулся и по-хозяйски расправил примятый подол моей ночнушки, задержав ладонь там, где заканчивалась узенькая полоска кружева.

— Решу этот вопрос окончательно и сразу назад. Мы заслужили небольшой отпуск.

— А ты не слишком торопишься со свадьбой?

Я грубовато спросила, с вызовом, просто не знала, как еще умерить пыл его ладоней, изучающих мои голые ноги.

Пресекая короткий протест, Мирон стащил меня вниз и уложил поверх себя, лишив возможности брыкаться в крепком захвате.

— Если я что-то задумал, то иду до конца. А теперь у нас одна дорога.

— В светлое будущее с чертями в подполье? Это насилие и произвол! — прошипела я, активно ерзая спиной по его напрягшемуся животу.

— Нет, я хочу тебя защитить. Ты чистая, доверчивая, такие, как Демид тебя сломают в нашем зверинце.

— А ты уже сейчас слишком давишь...

Он расслабил мускулы, позволил мне пошевелиться, и рассудив, что дергаться нет смысла, я попробовала принять более удобное положение. Мне кое-что мешало и даже краска в лицо бросилась, едва поняла какой животрепещущий отклик у него вызывают мои движения.

— Наверно, свадьбы не дождусь, — вздохнул он. — Доведешь до ручки.

— Сам виноват. Можно я встану и оденусь нормально? Зачем разбудил ни свет ни заря? Передал бы свои твердые задания через эмалированных друзей.

— Ну что ты ворчишь с утра! Я видеть тебя хотел, — примирительно сказал, почти оправдывался.

— И главное — трогать!

— Тебе совсем неприятно? Вот нисколечко? Только давай уже честно, Даш. Мы взрослые люди.

— Да, взрослые... — вяло ответила я. — И раньше нам нравилось обниматься с другими. И даже были разговоры о любви. Планы строили — всерьез и надолго... Может, для тебя это ерунда, ты — мужчина, тебе можно хоть сотню интрижек заводить. А я боюсь истратиться, понимаешь? Я боюсь что-то очень ценное в себе потерять. Ту самую чистоту и доверчивость, как ты красиво сказал. С каждой пустой мечтой их все меньше, а я так не хочу. И обстоятельства не самые подходящие, согласись. Я тут проездом.

— А зачем ждать каких-то обстоятельств? — в голосе Мирона мне почудилось нетерпеливое раздражение.

Похоже, все сказанное мной он мимо ушей пропустил, зацепившись за последнюю фразу. Хотела достучаться до ума и сердца — напрасно тратила слова.

— Конечно, зачем ждать, если можно сразу в койку и задрать подол! Кто я для тебя? Стоит ли вообще церемониться?

— Дашка, кончай заводить! — вполголоса рявкнул он, скидывая меня на пол с колен.

— Я к тебе не лезу, ты сам начал... — всхлипнула я.

Тогда Мирон посадил меня на кровать и укутал одеялом почти до подбородка.

— Сам-то сам, но ты тоже участвуешь, не отпирайся. Ты даже пахнешь иначе, когда я к тебе прикасаюсь. У тебя глазенки горят и губы делаются такие сладенькие, что невозможно удержаться. Я не хочу знать про твоих других, а про себя расскажу. У меня была жена — веселушка молоденькая, пока я мотался по работе, спуталась с начальником и после катастрофы перебралась с ним в Центр. Это мне потом уже передали, сам я застрял в лесу — сильно обгорел, боль адская, уколы закончились. Антип за помощью убежал, а я мог только тихонечко выть и грызть землю. Думал, уже не вернутся за мной, как бы скорее сдохнуть. А вот не позволили!

— Значит, все же нашли, — подсказала я.

— Не те, на кого рассчитывал, — он стукнул себя кулаком в грудь, прямо в налитый кровью волчий глаз на футболке. — Ладно, хватит болтать и целоваться на дорожку тоже не стоит, иначе мне долго от тебя не уйти. Держись тут, цыпленок. Увидимся через пару дней. Хочешь серьезно — будет серьезно.

Он в два широких шага добрался до кухни и там что-то ободряющее мягко сказал бабе Доре. А я, путаясь в одеяле, подкралась к окну, чтобы как следует наглядеться. Я уже начала скучать и ждать его из города, мне хотелось дослушать историю, в которой замешаны волки.

 

***

Выполнить задание Мирона оказалось непросто. Книги из библиотеки разлетелись по всему поселку, в руки не давались, перепархивали с места на место и откровенно дурачили меня, а то и пугали.

Одни издавали трубные звуки или нежную мелодию скрипки, стоило мне подобраться ближе, другие нарочно открывались на сцене битвы и лязгали железом, разнося по улице едкий запах гари. «Кухня народов мира» источала пряный запах горячего плова с кинзой и чесноком. 

Светская беседа на чужом языке и звон бокалов помогали обнаружить в пустом курятнике произведение Ремарка, задорные детские голоса наводили на след повестей Крапивина в развилке тополиный ветвей. 

Рассказы Паустовского пахли земляникой, теплым хлебом и дымом костра, Грин будоражил морской свежестью и спелыми фруктами под надраенной палубой, а Чехов ароматами женского парфюма и сигарет, сквозь которые пробивался едва уловимый дух сырой овчины и кислого молока. 

Желтый Таз вызвался помочь и до обеда со своей командой переловил всех беглецов, включая поэтические сборники и путеводители. Я водрузила книги на соседскую тачку и отвезла в библиотеку, наказав попугаю их стеречь, пока хожу за водой. 

Когда в книгоубежище стало чисто, а шаловливые экспонаты заняли свои места на полках, я стала подумывать об обеденном перерыве. Словно в ответ на мои запросы явился к нам нежданный посетитель. Ульяна расстелила на столе полотенце, поверх него бумажную салфетку и выложила из пакета кусок пирога.

— Угощайся! С молодой картошкой и зеленым луком. Вкусно, я пробовала.

— Спасибо. Я уже хотела домой идти, но в таком случае закончу с уборкой. А ты случайно не знаешь, как сюда птицы попали?

Ульяна двумя пальцами сняла со стула журнал, бросила в коробку у двери и уселась на его место. Видимо, готовилась к долгому разговору.

— Здесь неподалеку работала большая оранжерея с тропическими растениями. Проводили экскурсии, продавали цветы. Когда люди исчезли, обитатели расползлись по району. Долго ты тут собралась копаться? Может, на сегодня довольно, прогуляемся к лесу?

— Я... да... устала немного. Суета.

— Мирон строжайше запретил?

— И Мирон тоже.

Я отломила хрустящую подгорелую корочку с пирога и добралась до начинки. Картошка выглядела соблазнительно, но под насмешливым взглядом Ульяны кусок в горло не лез.

— Да ты ешь, не стесняйся! Не отравлено. Успокойся, Даш, я не собираюсь тебе сильно вредить, у тебя и так не завидная доля. Я-то знаю...

 

(продолжение следует)