передержка

Она редко называла его по имени. Когда пришло время снять сетевые аватары и познакомиться, каждый представлял своё. Имя Наташа, отдалённым эхом полоснуло из области пошлого турецкого юмора, но он постарался сдержаться. У неё этого не получилось. Потом рассказала, что у неё на это имя глубокий и неизлечимый гештальт, без подробностей. И пообещала придумать ему «своё его» имя. Но так и не придумала. За три года. 

Последний третий оказался сложнее первого. Вначале притирки узнаваний растворяются в массе неузнанного, имея кэш права на ошибку или простое недопонимание. Позднее этих лагун снисхождений нет. Уходит не романтика, гаснет желание узнавать дальше и меняться. Не менять. Когда друг о друге знаешь уже всё, кроме того, куда знать не пускают, нить отношений натягивается. Почти в любом, особенно негативном проявлении, начинается поиск подтекста. Эти молчаливые недосказанности у разбросанной одежды и следов на влажном полу, точат сильнее скандалов и бурных примирений. 

После истории с замершей беременностью, они решили жить только для себя. Времени не хватало даже на это. Быт, работа, усталость, новости, одна страшнее другой. В городе, этом огромном каменном мешке нельзя отгородиться от общего фона. Хотя кто-то им говорил, что с появлением малыша время меняет свою структуру, его становится больше, но не в обычном понимании, наверное, в каком-то квантовом. Оно как-будто приобретает глубину. Но второй раз они рисковать не хотели.

Он видел как загораются её глаза при чтении светских новостей и просмотре страничек селебрити. Но у провинциального города свои законы и пробиться там еще сложнее, чем в статусных миллионниках. Было понятно, что она рядом пока, не подвернётся случай. Быть чем-то вроде передержки было унизительно и больно. Философски он ещё не созрел до понимания того, что жизнь это рулетка, а не карма, где «по делам воздастся». Не воздастся. Из законов — только «угол падения и отражения», где углы — в разных мирах. Так менялось и его обращение, когда его нечем было наполнить. Сначала он звал её Натик. Когда розовый период угас, ласкательный суффикс отвалился, как хвост ящерки. А потом пропала и «а». 

В парк решили ехать на такси, уже привычном сервисе, сглаживающем тягость молчания при совместных прогулках. Среди людей, когда внимание рассредоточено, эта неловкость пропадает. Водила слушал волну «Ретро-радио». Когда они приехали из захлопывающейся двери донеслось бархатным тембром «а шарик вернулся». Людей было немного, всё больше спокойно прогуливающихся матрон с маленькой ребятнёй, пара стаек из детского школьного лагеря. По лавочкам под густыми цветущими липами отдыхали пенсионеры. На одной из них два старика играли в шахматы, рядом никого не было. Игра перестала быть зрелищной. Вот если бы контра.

Продавец развлекательного антуража скучал, едва удерживая плотную гроздь гелевых шариков. Они подошли к нему, Ната выбрала голубой. Спутник попросил у продавца нитку и завязал шарик у основания до того места, где он был зажат пластиковой заглушкой. Дальше они пошли к колесу обозрений. Кабинка раскачивалась, но не крутилась. Аттракцион старый и рули в середине больше напоминали поручни. Он сжимал в кармане уже ставший тёплым камушек, который ему однажды из экспедиции привёз отец-геолог. Название минерала он забыл давно, да и не вдавался он в эти подробности, был далёк от папиных интересов. Но камень любил, потому что чувствуя его уже почти отполированную поверхность, успокаивался.

Внезапно на новой высоте хлыст клёна, едва не стеганул по лицу. Подрастёт после дождей, кому-то по глазам треснет, подумал он, и глубоко вздохнув, обратился к Нате. 
— Я не смогу дать тебе то, чего ты ждёшь. Даже если и ошибаюсь в этом предположении. Могу только изменить линию наших отношений, чтобы тебе было не так скучно в ожидании счастливого случая. 
Он взял из её руки шарик, освободил от пластика и отпустил в небо. Потом достал свой камушек-амулет и бросил его вниз.

— Выбирай, ровное безмятежное парение или экспрессия падения и удара. И может быть, кто-то подберёт. Но в небе точно, никто. Это моё небо...
Она неспешно повернула голову в сторону, провожая шарик, и тихо сказала:
— Рандом.
Две спички смотрелись, как два приговорённых чужим временем солдата.

Малыш лет четырёх дёрнул маму за большой палец и показал на небо:
— Моти, шаик, — и почему-то заплакал. Метрах в полутора упал небольшой камень с золотой прожилкой. Разглядывая его, карапуз забыл о шарике, слёзы высохли и уже через пять минут он требовательно упрашивал купить мороженое.