Колодец
У Аглаи всё было ладно... Как это бывает, когда баба счастлива.
Их дом стоял на краю деревни, не на самом краю, а вторым от леса. Крепкий ещё, достался им от свёкра. Муж Аглаи — Егор был работящий, непьющий, весёлый. Двое ребятишек: старший Петенька, семи годков, весь в отца — такой же светлый, улыбчивый и добрый, да младшенькая, Марфуша, трёх лет, пухлая, крикливая, мамина радость.
Жили они небогато, но дружно. Егор с утра до ночи в поле пропадал или по хозяйству суетился, Аглая с детьми возилась, да с огородом, со скотиной. По вечерам семья собиралась у окна, Егор Петьку на колени сажал, Марфуша рядом возилась в тряпицах, и так хорошо было, так тихо, что Аглая порой думала: «Не к добру такая тишина. Ох, не к добру...» — и тайком крестилась, стараясь защитить своё тихое счастье.
Когда Егор в город засобирался, Аглая похолодела вся. Вроде как дело у него там было какое-то — то ли продать что, то ли договориться, Аглая не вникала. Мужик — он мужик и есть, со своими заботами. И негоже с бабьими глупостями к нему лезть, мало ли что кажется. Потому она тихо повздыхала, затем перекрестила, да наказала возвращаться скорее. Проводила.
Егор уехал на рассвете, на своей гнедой лошадёнке, что была с ним всюду как подспорье и как верный друг. Марфуша тятьку не провожала — спала ещё, а Петька выбежал за ворота и долго махал рукой вслед. Егор обернулся, улыбнулся и махнул в ответ.
Больше они его не видели.
───
Через три дня лошадь пришла одна.
Стояла у ворот, вся мокрая, в мыле, и дрожала мелко, да ещё глазами бешеными вращала. Седло пустое, стремена болтаются. Аглая как увидала, выскочила, схватила уздечку, заглянула лошади в глаза — поняла: знает лошадь, где хозяин. Знать-то знает, да сказать не может.
Долго Аглая Егора искала. Всю округу обошла, и в город ездила, в волость ходила, мужиков собирала — те лес прочёсывали, овраги, дороги. Но от Егора ни следа, ни весточки. Будто сквозь землю провалился.
───
Вот прошёл месяц, другой минул. Аглая лицом почернела и высохла вся. Днём она кое-как держалась — дети, хозяйство, а ночью лежала без сна, смотрела в потолок и слушала, как ветер плачет в трубе.
Петька перестал улыбаться, повзрослел. Марфуша плакала по ночам, и всё звала тятьку.
И вот тут-то Аглая вспомнила про колодец...
───
Не про тот, что был в центре деревни, у церкви, куда бабы ходят с коромыслами. А про другой. Про лесной.
Старики поговаривали, будто есть на опушке, в самой чаще леса, колодец. Поговаривали, что не люди его рыли, дескать, сам собой появился, ещё при прадедах. Вода в нём чёрная, холодная и даже в зиму не замерзает. А если в полнолуние зачерпнуть из него воды, да выпить — то покажет он то, что потерялось.
Аглая дождалась полной луны, оставила детей на соседку и пошла.
───
Лес встретил её тишиной. Ночная птица не крикнет, ветка не хрустнет — замерло всё, притаилось. Тропинка, что вела к колодцу, заросла осокой да полынью, пришлось поплутать; несколько раз Аглая возвращалась к одному и тому же месту, всхлипывала, но снова упорно шла — мимо замшелых пней, мимо чёрных, бездонных луж, мимо грустных, дрожащих осин, что цеплялись тонкими ветками за рукава и подол, словно тянули и шептали: «Не ходи, Аглая, оставь». Но она шла.
Колодец открылся не сразу. Прятался в низине, окружённый старыми елями, которые, словно по сговору, прикрывали его развесистыми лапами. Сруб потемнел от времени, местами оброс изумрудным мхом. Вода в глубине была чёрная-чёрная, как дёготь, такая, что даже луна не решалась посмотреть в неё.
Аглая постояла в нерешительности, затем перегнулась, опершись о склизкие чёрные брёвна, и посмотрела в колодезное нутро — оно обдало разгорячённые щёки ледяным холодом. Затем взяла ведёрко, что стояло рядом (видно, не одна она приходила к колодцу за чудом), зачерпнула воды и сделала глоток.
Вода была холодная — не просто холодная, а ледяная, как из самой преисподней. Она обожгла губы, горло, грудь. Но Аглая пила и пила, пока не затошнило и она не зажмурилась.
А когда открыла глаза, увидела...
───
Ночь. Та самая, когда Егор не вернулся. Вот он едет верхом на своей гнедой, торопится домой, к ней, к детям, улыбается, в небе луна светит ярко, видно всё как днём. Вот он поравнялся с колодцем — и вдруг лошадь встала как вкопанная.
Видит Егор: на краю колодца сидит девушка. Красивая, бледная, в белых одеждах, волосы распущены, ноги свесила внутрь, в чёрную воду. И плачет, да так горько, жалобно.
Егор спрыгнул с лошади, шагнул к ней:
— Ты что, дура, делаешь? Слезай, упадёшь, да утонешь!
Дева обернулась. Лицо красивое, а глаза — пустые, чёрные, как вода колодезная. Молвила:
— А ты спаси меня, добрый молодец.
И схватила Егора за руку. Да так сильно, что он и охнуть не успел — рванула вниз, за собой, в колодец. Только вода булькнула, принимая.
Лошадь дико заржала и понеслась прочь, не разбирая дороги.
Аглая закричала, кинулась к срубу, но видение растаяло, и она поняла, что стоит одна в лесу; ведро выпало из рук, ударилось оземь и намочило юбку. Ветер тряхнул вершины елей, и те закачались, затрясли колючими головами, зашептали.
───
Она не помнила, как вернулась домой. Всю ночь просидела до самых петухов у окна, глядя на лес, а в голове стучало одно: он там. Он там, в чёрной воде, у той девки-утопленницы.
Вечером Аглая снова пошла к колодцу.
И ещё. И ещё.
Она перегибалась через край, смотрела в чёрную воду и звала:
— Егор! Егорушка! Отзовись!
Иногда ей казалось, что из глубины доносится слабый стон. А иногда казалось, что вода покрывается рябью, словно дрожит, кто-то шушукает там, внизу, а слова пузырями вверх идут, да лопаются, потерявшись, точно не вода их держит, а лёд.
А на седьмую ночь колодец заговорил.
Голос из него шёл глухой, будто из-под земли:
— Не зови. Не ответит он.
Аглая вздрогнула, но не отшатнулась.
— Кто ты?
— Хозяйка здесь. Водяная, стало быть.
— Где Егор? — выдохнула Аглая. — Отдай!
Вода тихо засмеялась:
— Так он сам пришёл. Сам и спасать меня кинулся. А значит, по согласию всё. Теперь он мой. Ему тут хорошо, не тужит. А вот тебе не видать его больше. Уходи.
— Врёшь! — закричала Аглая. — Не мог он добровольно!
— Хочешь — проверь, — усмехнулась вода. — Нырни — и будете вместе.
Аглая рванулась было, но в последний миг остановилась. Вспомнила детей. Петеньку, да Марфушу.
И вода задрожала, мелкой рябью пошла, словно там, в аспидной глубине, кто-то смеялся, насмехался над ней, над горем её, над беспомощностью.
И Аглая вдруг запела:
Воротись, мой свет, воротись,
Хоть на миг один — покажись,
Я свечу в окне для тебя зажгу,
Я всю ночь не лягу, прожду...
Ту самую песню, что часто пела Егору. Простую, старинную, как сама сыра земля. Голос её лился над колодцем, чистый, горький, и вода затихла, слушала.
Аглая пела долго. А когда замолчала, из глубины донёсся шёпот:
— Хорошо поёшь, баба. Запомню.
───
С той ночи Аглаю будто подменили. Каждую ночь она ходила к колодцу. Пела. Надеялась. Петька видел, как мать крадучись уходит в лес, и сердце его сжималось от страха. Он пробовал идти за ней, но она гнала его обратно, наказывала сидеть с Марфушей и не сметь выходить.
Аглая пела. Песня становилась её молитвой, её оберегом, её проклятием. Она не знала, что колодезная тварь запоминает каждое слово, каждый вздох, каждую ноту. И ждёт.
───
В одну из ночей Петька не выдержал.
Мать ушла, как всегда, а он, дождавшись, пока Марфуша уснёт, накинул зипунишко и побежал по знакомой тропе. Луна светила ярко, лес не пугал — где-то рядом матушка. Вот и колодец. Старый сруб, чёрная вода.
Только матери не было. Но из колодца доносился голос. Тонкий, печальный, родной.
Петька прислушался — знакомый мотив, и голос материн.
— Мама? — позвал Петька, подходя ближе.
Песня оборвалась. Из глубины донёсся шёпот, ласковый, как тогда, когда матушка укладывала его спать:
— Петенька... подойди... я здесь...
Он наклонился над срубом, вглядываясь в черноту. Там, в глубине, что-то белело. Лицо? Или просто лунный блик?
— Мама, ты чего там делаешь?
— Иди ко мне, сынок... и папку увидишь...
Петька замер. Папку? Он так скучал по отцу, так хотел его увидеть! И мама там, и папка... Значит, они вместе?
Он перелез через край, повис на руках, ища опору для ног. Но стены были скользкие, мокрые. Пальцы сорвались...
───
Аглая вернулась домой под утро. Увидела открытую дверь, пустую постель Петьки — и всё поняла. Побежала к колодцу, упала на сруб, закричала, завыла, но из глубины не донеслось ни звука.
Аглая долго сидела у колодца. А когда встала и пошла обратно в деревню, в глазах её было пусто, черно, бездонно.
───
Говорят, иногда по ночам у лесного колодца слышат два голоса — женский и детский. Поют одну и ту же песню. А некоторые утверждают, что видели, как из чёрной воды при свете полной луны поднимается женщина с распущенными волосами и держит за руку мальчика, светлого, как лён.
