Медицинское барокко
1
Жизнь рухнула. С таким грохотом, как это бывает, когда тебе чуть за тридцать. /ɪf ju ˌnəʊ wʌt aɪ ˈmin/. Почему я ввернула эту транскрипцию? В моём случае громыхнуло в тот момент, когда я пребывала в Оксфорде. Да-да, том самом Бычьем Броде, где молодые Льюис и Толкин регулярно пропускали по пинте в пабе «The Eagle and Child». Но сейчас речь не об этом. О Великобритании я упомянула лишь для того, чтобы читатель понимал, что почти всё, что происходило и происходит со мной, по Божьей воле имеет не совсем обычный характер, причём не только для обывателя, но и для вполне искушённых граждан.
Впервые осознание этого пришло ко мне, когда я поделилась очередной историей со своим старшим товарищем, который, изобразив на своём красивом лице усмешку с неясным контекстом, сказал, что мне стоит задуматься, отчего и для чего со мной происходят всякие живописные штуки.
Итак, руины. Предательство любимого и лучшей подруги одновременно, и всё это ещё и на чужбине. В общем-то, жить можно, если рассматривать случай как благословенный кризис, когда есть возможность коснуться дна, оттолкнуться от него, и либо выплыть обновлённой версией себя, с пофиксенными багами, либо всплыть безвольной субстанцией. В районе тридцати-тридцати пяти, на мой взгляд, как раз есть отличный шанс познакомиться с самим собой, и даже подружиться. Полюбить, как максимум, а как макси-максимум — полюбить и ближнего. Но это потом, если повезёт, а поначалу ты, если не раскис, конечно, просто наблюдаешь, как старая схема больше не работает, а новая, если и существует, то пока не для тебя. И ты просто выгребаешь, как можешь, надеясь только на известный опыт лягушек, которые не сдавались и продолжали месить лапками сливки, пока те не загустели. Так и выбрались из крынки.
Вернувшись из Оксфорда в Москву я начала хвататься за все подряд соломинки, лишь бы не чувствовать боль. Так я решила пойти на концерт неизвестной мне непальской группы, два билета на который подкинула мне знакомая йогиня. В то время было модно не просто уметь кланяться солнцу, а становиться просветлёнными на раз-два, посещая ретриты, желательно в Индии, хотя подмосковные тоже работали неплохо — от просветлённых в центре столицы было светлее, чем обычно.
С кем пойти... И тут звонок — тот самый старший товарищ, Че! Он как раз в очередной раз вышел из наркологической клиники, где восстанавливался после запоя.
— Давно не виделись! Я теперь в Москве.
— Как я рада тебе! Пойдём на концерт?
Был тёплый, яркий майский день. Нарядная, я вышла из дома и направилась в сторону метро. По пути выпила чашку кофе в кафе, и вдруг ощутила приступ дурноты. Не придала этому значения, списав на регулярное недомогание. На место встречи с Че (станция «Аэропорт») я прибыла уже никакая. Сил хватило лишь на то, чтобы выйти из вагона, обнять друга и прошептать:
— Я себя очень плохо чувствую...
Мы оба надеялись, что на воздухе мне станет легче. Но мне было уже так больно внизу живота, что я чувствовала только одно желание — прилечь.
— Поймай такси, пожалуйста. Прости, мне никогда не было так плохо, я поеду домой... А ты иди на концерт! Обязательно иди!
Я присела на корточки на обочине Ленинградского проспекта, с трудом сдерживая желание лечь прямо на асфальт.
Скрипнули тормоза и вот я уже лежу на заднем сиденье автомобиля, испытывая сожаление от того, что Че из-за меня не послушает непальских барабанов. Потому что он сидит впереди и держит меня за руку. Полчаса спустя я уже корчусь от боли на диване в своей гостиной, с трудом понимая, что происходит. Че делает всё, как надо, и скорая приезжает быстро. В полузабытьи я не оставляю попыток отправить его туда, где веселее.
-Я не брошу тебя!
Мне вкалывают нужные препараты, и вот мы уже мчим на скоряке в больницу, и мне хорошо.
— Че!, — радостно говорю я, лёжа на носилках — представляешь, вместо концерта мы едем по Кутузовскому, по разделительной, с мигалкой!
— Лежи, лежи спокойно, мать. Ну, ты, как всегда...
