Сомнамбула (вторая часть, эпизод 1)

Две недели прошли как во сне. Ларин поймал себя на этой мысли и замер: «как во сне» теперь рифмовалось с делом Сомова, и рифма выходила дрянная. Впрочем, дело Сомова не получило широкой огласки — из-за своей нереальности, невозможности что-либо объяснить, бездоказательное. Ведь сны к делу не пришьёшь.

Поэтому его просто закрыли. Подшили, опечатали и снесли в архив. Но Ларин не забыл и не отпустил. Это дело словно продолжало лежать на краю стола, растрёпанное, с выглядывающим уголком фотографии, на которой был виден фрагмент футболки с уткой, той самой уткой, что продолжала надсмехаться.

В отделе кипела жизнь с её привычным ритмом: сводки, допросы, выезды. Рутина бумажной работы, от которой к вечеру немели плечи. Утром Ларина всё так же встречал Дорошин — всё такой же взъерошенный, с его вечным карандашом в пальцах и кружкой остывшего кофе. Их дуэт разбавил новый сотрудник — лейтенант Ковальчук. 

Света.

Она быстро освоилась. Гармонично вписалась в отдел, как что-то само собой разумеющееся, внеся живость и свет, которых так не хватало двум мрачным и замкнутым мужикам. Она даже научилась варить кофе. Варила его на двоих — ему и капитану, — и делала это с той спокойной деловитостью, с какой делала всё остальное. Жизнь менялась к лучшему, но Ларин этого не замечал.

Вечерами он возвращался в пустую квартиру. Заходил, не включая свет, бросал ключи на тумбочку в комнате, проходил к окну. Останавливался. И смотрел. Там, за стеклом, словно была другая реальность. Для Ларина в его привычном восприятии действительности что-то сместилось. Как будто внутренний компас, отвечающий за осознание самого факта бытия, сменил полюса. Поменяв местами белое и чёрное, день и ночь. И ночь Ларину стала нравиться больше — и это настораживало.

Он пытался списать это на последствия. Нервное истощение, говорил он себе. Бессонница. Стресс. Организм ещё не отошёл от той страшной ночи.

Ларин знал, что врёт себе.

Светлана Ковальчук появилась в отделе через три дня после смерти Сомова. Ларин сам подписал её перевод, а связи в главке довершили дело. Он считал, что разбрасываться людьми, которые без лишних уговоров идут в логово монстра, не стоит. Он был ей обязан, в своём роде. Поэтому решил отплатить — исполнить её заветную мечту: служить в убойном. Хотя понимал, что услуга эта — так себе. И всё же ему было приятно, что Светлана теперь рядом.

Дорошин ворчал для проформы, но по глазам было видно: рад. Капитан вообще прикипел к Свете — она напоминала ему дочь, с которой он не виделся уже года два.

Света сидела теперь за столом у окна — за столом Ларина. Это был ещё один жест доброй воли со стороны майора. Она перекладывала бумаги, подолгу вчитывалась — одним словом, вспоминала базу — и тихо радовалась, что не надо больше сидеть на приёме граждан. Ларин изредка посматривал в её сторону. Хороша. Настоящий оперативник. Правда, в штатском смотрелась непривычно, что немного путало мысли, отвлекая.

Света почувствовала его взгляд и улыбнулась.

— Товарищ майор, вы опять в окно смотрите? Уж не пришельцев с далёких миров ожидаете? После последних событий я верю, что в нашей жизни нет ничего невозможного.

— Жду, — кивнул он. — Обещали приземлиться. Хочу успеть до обеда.

Дорошин хмыкнул, не отрываясь от бумаг.

— Света, давай на эту тему больше не будем. Неприятная тема.

— Согласна. И всё же, мне кажется, осталась какая-то недосказанность. Вы так не считаете?

— Нет. — Но по той нервной решимости, с какой замелькал карандаш в пальцах Дорошина, Светлана поняла: внутри капитана тоже сидело что-то, что не находило ответа, и от этого беспокоило.

Ларин слабо улыбнулся. Шутки шутками, но он попробовал представить их лица, если бы смог найти в себе силы признаться, что кроме вопросов, не имеющих ответа, имеется ещё и странное ощущение — пока непонятное, но никуда не девающееся. Ощущение, что ничего не ушло с уходом Сомова.

Он слушал их голоса, но они казались приглушёнными, будто доносились через подушку. Он посмотрел на Свету и вдруг заметил — на долю секунды — странную вещь: вокруг неё мерцал едва уловимый контур. Тёплый. Золотистый.

Ларин моргнул. Контур исчез.

Он потёр глаза. «Две недели почти без нормального сна. Допрыгался, майор».

Ночь снова не принесла отдыха.

Он долго стоял у окна, пока в глазах не зарябило от уличных фонарей и огней запоздалых фар.

Сон наваливался сразу, без раскачки — яркий, детальный, почти осязаемый. Он шёл по ночному городу, где дома вырастали прямо из тумана, словно шагали ему навстречу, дорога под ногами извивалась под неестественными углами. Он шёл, выставив руки вперёд, чтобы избежать столкновения, касаясь пальцами шершавых кирпичей стен и чувствуя их холод. Он слышал свои шаги, скрип гравия, далёкий собачий лай. Нос улавливал запахи — они приходили резко и ярко, словно картинки калейдоскопа: прелая листва, мокрая земля, откуда-то тянуло дымом.

Раньше Ларин не запоминал своих снов. Теперь они врезались в память, и он ловил себя на мысли, что во снах всё было ярче, честнее.

Он проснулся в четыре утра. Встал, пошёл на кухню, выпил воды. И снова занял место у окна — в темноте он стал лучше видеть. Он стоял, опершись о подоконник, и прокручивал в голове детали сна — не из любопытства, а потому что не мог не прокручивать. Сон не отпускал. Он сел в кресло, развернув его так, чтобы оно смотрело в окно, пусть и терялась половина картинки, оставляя ему лишь чёрное небо с горстью мелких затухающих звёзд. Он прикрыл глаза — на долю секунды. Город вырос перед ним, навалились уже ставшие знакомыми запахи. Ларин вздрогнул и открыл глаза. Глубоко вздохнул и снова закрыл. Собачий лай, дуновение ветра. Открыл. А вот это уже становится интересно.

Спать больше не хотелось. Тогда он оделся, мельком глянув на себя в зеркало, и вышел на улицу. Машину решил не брать — не надо ему сейчас за руль. Пошёл пешком через весь район. К шести утра он был у здания отдела. Дежурный удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал.

Ларин сел за стол, включил лампу и уставился в стену.

───

К восьми утра отдел ожил. Дорошин принёс два стакана кофе, один поставил перед Лариным, второй взял себе. Сел напротив, помолчал.

— Кирилл Андреич, ты как? На тебе лица нет, осунулся. Плохо спишь?

— Нормально.

— Врёшь. — Дорошин отхлебнул кофе. — Ты чёрный весь. Глаза красные. Ты считаешь это нормальным?

Ларин промолчал.

— Снотворное не пробовал?

— Не помогает. — Ларин взял стакан, сделал глоток. — Сны странные, слишком яркие. Вроде и ни о чём, но... Лучше уж не спать.

Дорошин нахмурился.

— Может, к врачу?

— К какому? К Колесникову? — Ларин усмехнулся.

— Ну, а почему бы и нет? Ты себя в зеркало видел? А Колесников, как там говорят, он в «теме». Ему не надо объяснять, откуда что взялось.

Ларин не ответил. Он смотрел на Дорошина, но думал о своём. Пока ещё не всё ему было понятно, но одно он знал точно: нынешнее его состояние пугало, но в то же время он находил его приятным — что-то сродни лёгкому опьянению, дававшему чувство свободы.

Он моргнул.

— Ладно, — Ларин встал. — Давай работать.

───

В ту ночь сон пришёл особенно яркий.

Ларин стоял посреди ночного проспекта. Фонари горели ровным жёлтым светом, мокрый асфальт отражал витрины, на улицах не было ни души. Где-то вдалеке красным глазом моргал светофор.

Ларин пошёл вперёд. Шаги отдавались гулко, будто он шагал по пустому собору, эхо каталось от стены к стене и замирало. Это был его город, но выглядел он иначе из-за отсутствия людей. Здесь пахло озоном — как перед грозой.

На перекрёстке он остановился. Зрелище было невероятным. Над асфальтом были натянуты нити — они разбегались, словно ручьи, по улицам и сходились здесь, в перекрестии дорог. Тонкие, словно струны. Они переливались разными оттенками и цветами. Самыми красивыми, что притягивали взгляд, были золотые, тёплые нити. Их было немного, но они были, и светились они ярче остальных.

Один из таких лучей приковал внимание и позвал. Ларин почувствовал, как внутри просыпается что-то новое. Засосало под ложечкой. Голод? Нет, скорее предчувствие голода. Как первый намёк на жажду, когда ещё не хочется пить, но уже сохнут губы.

Луч уводил в переулок, к приземистому дому с облупившейся штукатуркой. Не понимая зачем, Ларин пошёл туда, куда катило золотое свечение. Вот и дом — обычный, старый, с небольшим садом. Луч подныривал под калитку, взбирался по крыльцу и уходил внутрь дома, где спал человек. Ларин помнил это. Про сон, про счастье. Но он хотел увидеть это снова, почувствовать. Он облизал пересохшие губы.

И сделал шаг к дому. Ещё один.

— Нет, — сказал он вслух. — Нет!

Повернулся и пошёл обратно. Каждый шаг давался с трудом, будто воздух стал плотным, как вода. Луч пульсировал за спиной, звал, обещал что-то — он не знал, что именно. Он не хотел знать. Или хотел? Он испугался. Побежал.

Ларин проснулся на полу, запутавшись в одеяле. Сердце колотилось. Правая рука затекла — она была сжата в кулак.

Он долго смотрел на свою руку, прежде чем разжать пальцы.

───

Утром он, первым делом зайдя в кабинет, прошёл к столу Светланы. Та сидела на месте — она обычно приходила раньше всех.

— Свет, — позвал он.

Она подняла голову.

— Ты как себя чувствуешь? После того, ну, ты меня поняла. Спишь нормально?

Она задумалась.

— Нормально. Сны иногда странные снятся. Тот мост. Лебеди. Но в целом... нормально. А что?

— Да так, — Ларин сел за свой стол, щёлкнул мышкой. — Спрашиваю.

Света смотрела на него ещё пару секунд, потом вернулась к бумагам.

— Товарищ майор, — сказала она, не поднимая глаз, — вы когда в зеркало последний раз смотрелись?

— Сегодня.

— И?

— И ничего хорошего.

— Вот именно. Может, отгул возьмёте? Съездите куда-нибудь.

— Куда?

— Не знаю. На озеро. Подальше от города.

Ларин хмыкнул.

— Я подумаю.

───

Вечером он сидел в кабинете один. Дорошин ушёл домой, Света убежала к жениху. Ларин смотрел в монитор и не видел текста. Перед глазами стоял тот луч из сна. Пульсирующий. Живой.

И тут Ларин почувствовал, что улыбается. Бред. Улыбка — это что-то несвойственное для него, волка-одиночки. Улыбка кривила его правую часть лица, подрагивала, словно оскал.

Он уже видел эту улыбку. Такое не забудешь. Что-то перешло к нему в ту ночь на мосту. Что-то, что жило в Сомове, и теперь оно перебралось к нему по наследству. Лишившееся хозяина, оно, погибая, уцепилось за первое, что попалось. Сначала слабое, сейчас оно всё больше и больше оживало.

Ларин убил монстра и, сам не желая того, стал им.

Он потёр переносицу, выключил компьютер, взял куртку. Идя к выходу, бросил взгляд на стол Светы — на кружку с недопитым чаем, на фотографию жениха, на стопку аккуратно сложенных бумаг.

Её свет. Он видел его даже сейчас, когда её не было рядом.

Он вышел в ночь. С неба сыпал мелкий, колючий снег...