Нагромождениеведение

Чтобы претендовать на сносные отметки по Нагромождениеведению, должно прилежно вести дневник наблюдений по данному предмету. Дневник этот продается в любой торговой точке, которая отвечает за сбор неунывающего школяра в боевой поход. В Долину Знаний. Удобная шкатулка, обитая внутри шелком, в которой: непосредственно дневник-раскраска, карандашики, пахнущий фруктовой жвачкой ластик, незатейливый компас, резкий по звукоизвлечению свисток и маленькая хлопушка с конфетти. На случай потери ориентиров в непроходимых лесах. Чтобы радостно оповестить диких зверей о том, что ты, по ходу, остаешься на ночлег под берёзкой. 

Хлопушку в дневниковый набор по Нагромождениеведению добавляли больше для настроения дитяти, нежели для действительно экстренных случаев. Как правило, хлопушка использовалась мгновенно, по открытии набора. В освободившееся место, каждый помещал что-то, по своему усмотрению. Девочки — ленточки, голову от куклы Барби, бантик или резиночку для волос. Среднестатистическая детвора занимала пространство шкатулки фишками с изображением супергероев, значками, фантиками от конфет, мятыми любовными записками а-ля «Машка дура!», прочей ерундой. Хулиганы вбивали внутрь микророгатки из алюминиевой проволоки, для унизительных атак в затылок, пистон или капсюль от ружейного патрона, засушенного жука или ящерицу. Отъявленные негодяи, по обыкновению, помещали в шкатулку презерватив. Доставали на переменке и демонстрировали своим юным, пахнущим утренней кашей барышням одноклассницам.

— Гондон.

И у всех положительных детей холодели животы. От ощущения преступного. От невыносимого приближения чего-то будоражащего, невозможного, взрослого.

Я положил в шкатулку солдатика. Пулемётчика времен Великой Отечественной войны. Из зеленой пластмассы. Я назначил его главным на страже шкатулки для дневника по Нагромождениеведению. Мне показалось, что он чем-то похож на моего деда. Я никогда его не видел, не застал. Но, от родаков, о его причастии к беспощадным фронтовым дорогам — знал. И мне очень хотелось, чтобы он был именно пулемётчик.

В дневнике наблюдений приветствовались записи о поющих птичках, о Родине, вешней капели и о том, как неприятно опоздать на воскресный мультсеанс по телевизору. Ещё можно было выкружить пятёрочку за описания радости человеческого труда на производствах, полях, лесах и прочих важных объектах. Я не понимал, как интересно написать о Родине, оттого писал о счастье. О том, что можно просто быть счастливым, а не соответствовать чужим ожиданиям.
— Чего это ты тут нагородил? — ударила гневом поверх очков Дарина Сысоевна — нагромождениеведениеничка. — Мир полон событий, а у него — посмотрите, ребята — фантазии!
И все очень смеялись. Особенно пидарас Колька. Я знал, что он всех подговаривал напихать мне в ранец собачьих каках. Поэтому ранец я из рук не выпускал никогда. А если приходилось что-то записать в тетрадь, он покоился у меня на коленях.
— Нужно отмечать в дневнике то, что тебя окружает. Ок-ру-жа-ет! Окружающую действительность. Понятно объясняю? А фантазии должны писать фантасты. Ты фантаст? — больно, при всём классе, била словами Дарина Сысоевна. — Я спрашиваю, ты фантаст?!

Я сжимал в руке пулемётчика и что-то отвечал. «Что-то» потому что даже сам не слышал собственного ответа. Мне было физически больно говорить.
— Не робей, паря! — хохотал с «камчатки» пидарас Колька. — Обоссысь, как в тот раз, да и всё!

Вот же пидарас... Я, действительно, один раз маленько описался, когда заставляли подтягиваться на турнике. Три урока хотел в туалет, но пацаны на переменках меня туда не пускали — они там курили и смотрели «голый» журнал. А на уроках отпрашиваться с занятий нельзя.
— Что скажешь своему сомнительному будущему? — родак спрашивал всегда. — Можно выйти? Извини, жизнь, знания я проссал?
— Нужно дома в туалет ходить! А в школе нужно ходить на уроки! — орёт родачка.

Если бы я сам мог варить себе супчик с лапшичкой и курочкой. Если бы я сам умел заклеить камеру от велосипедного колеса. То тогда... Несдобровать бы тогда родаку и родачке. Но без супчика и велика несдобровать уже мне самому. Поэтому, для начала нужно было избавиться хотя бы от Кольки. Устроить ему смерть. Чтобы появилась окружающая действительность, о которой можно интересно написать в дневничке. Чтобы претендовать на сносные отметки по Нагромождениеведению. Как же невыносимо горько от того, что у меня нет такого пулемёта как у деда-солдатика. Тогда я бы справился с сильным пидорасом Колькой. Но он силач. У него сила, сильнее моей силы. Нужно было использовать хитрость, провернуть небольшую стратегию. Самому стать пулемётчиком.
— На стройке баба голая лежит, пьяная, — наврал я, когда застал его одного, без дружков, сидящего «на турниках». — Хочешь если, сходим.
— За пиздёшь в рот возьмёшь? — обыденно уточнил Колька.
— Она там точно лежит, айда! — изо всех сил сохранял я спокойствие.

Хотя внутри меня происходило что-то непередаваемое. Хотелось сильно дышать и нарядиться в пулемётчика. В молодого деда, для которого пидарас Колька и есть олицетворение врага. Самое злое зло.
— Поржём над ней...
— Ну, погнали! Глянем, чё! — он резко и нервно поднялся с корточек.

Он вообще весь резкий и нервный. Как пидарас.

Слабо перекидываясь репликами, мы короткой тропинкой миновали гаражи, обогнули промзону и ступили на территорию «замороженного» строительства девятиэтажки. Лохмотья тепляка огромными крыльями били по бокам бетонной коробки. Прекрасное место. Воистину смертоносное.
— На крыше она? — сам себя повел к пропасти Колька.
— Да-да. Где обычно сидят все бухают.
— Ну, если там никого нет... О-ох и выхватишь, паря!

Толкнул с крыши я его сразу, как только мы поднялись наверх. Разбежался, сбил с ног на край и сильно толкнул ногами. От неожиданности Колька даже не смог сориентироваться. Если бы я начал медлить и искать подходящего момента, то ничего бы не вышло. Он сам бы меня сбросил вниз, прознав, что никакой пьяной женщины не существует, а привёл я его сюда обманом. Чтобы устроить смерть пидарасу Кольке.
Сверху, нелепо распластавшийся труп Кольки выглядел не таким уж и сильным. Голова лопнула, как куриное яйцо. У меня встал, как говорит родак, «петушок» и сильно застучало в виски. Я хотел его себе подергать прямо на крыше, но испугался находиться здесь. Чтобы меня не застукали и не обвинили в Колькиной погибели. На прощание я прицелился в него из воображаемого пулемёта и расстрелял:
— Тра-та-та! Тра-та-та, пидарас Колька!
Чтобы как будто это его расстрелял пластмассовый дед, а не какое-то там дурацкое падение с крыши.

Мне пришлось долго блукать дворами, и появляться в самых неожиданных для меня местах нашего района. Чтобы везде мелькнуть. Отвести от себя всяческое подозрение. Оттого, домой я заявился достаточно поздно. «До стольки» мне гулять не разрешали.
— Уроки готовы или почему мы шарахаемся по улицам? — налетела родачка.
— Домашний арест на каникулы хочешь в подарок? — налетел родак.

Достали орать. Проверили после ужина домашку и загнали в кровать. Пришлось писать в дневничок по Нагромождениеведению про радость труда на производствах и пение птичек. Про Кольку я писать пока не стал. Нужно было подождать, чтобы история настоялась. Да ещё и родак ворвался в комнату и выключил свет с этим своим вечным «рановшколу». Только распоследнее отребье заявляется в комнату без стука. Даже Бабадук страшно стучит в дверь, прежде чем начать шарить руками в темноте комнаты. Ни один вампир не зайдет в хату без приглашения. Только родаки и выкидывают подобные фокусы. Ложась, я проверил солдатика в шкатулке. Погладил его. Мне показалось, что ствол пулемёта даже был несколько горячим. Будто после стрельбы. 

Перед сном, традиционно, я помечтал про старшеклассницу Алёнку Столпину, внимания от которой не видать мне было, как собственных ушей. Очень она меня волновала, хотя «голых» журналов рассматривать мне не разрешали, а пацаны в школе не давали посмотреть, отталкивали и говорили, чтобы я шёл в солдатиков играл. Поэтому я и не знал, как у неё всё там выглядит, без одежд. Благо, мне очень быстро подвернулась такая возможность. Потому что устроить ей смерть для ведения дневничка вышло очень удачно — счастливый случай помог.

В школе задумали День самоуправления и, для смеха, приставили к каждому мальку старшеклассника. Чтобы подтянуть по проблемным предметам. Мне досталась Алёнка, а проблемным предметом мне назначили Нагромождениеведение.
— Мелкий, — бархатно пела Алёнка. — Давай без выебонов. Сходим, вон, в парк, пока я курю — насобираешь каких-нибудь листиков.
— Нет! — уже всё придумал и подготовил я. — Нам нужно в дубки сходить. Там я знаю, какие листики набрать для гербария. Очень и очень красивые. Нужно, пожалуйста, сходить в дубки. Я с такой красивой девушкой больше никогда в дубки не попаду.
И это сработало, как часики! Она улыбнулась и потрепала меня по затылку:
— Шаришь! Дубки, так дубки, убедил.

И уже на следующий день, в дубовой роще, когда мы разожгли небольшой костерок в якобы совершенно случайном месте, она спросила меня:
— Ну, что мелкий? Нравлюсь я тебе?
— Да. Очень сильно! — сказал я и шандарахнул её по голове припрятанным здесь накануне обрезком трубы.
— Ты охуел?! — громко спросила она, схватившись за голову.

Но я продолжал бить и бить, пока она окончательно не перестала громко спрашивать и голова её не лопнула, как голова-яйцо у Кольки. Я снова сильно задышал и захотел нарядиться в пулемётчика. С трудом стащив с неё джинсы и трусы, я начал смотреть на Алёнкину суть. У меня очень сильно начало брызгать из «петушка», я упал и задёргался всем телом. Настолько мне нравилось быть с Алёнкой Столпиной. Когда пришел в себя от любви, то понял, что до реки мне её не донести, а разделать я не сумею. Тогда я поджёг рощицу, предварительно расстреляв Алёнку из воображаемого пулемёта. Принёс её в жертву пластмассовому деду. Глядя со стороны, дождался, когда пламя возьмёт Алёнкино тело себе и вновь отправился появляться в самых неожиданных для меня местах на районе.

Она, как и Колька, сошла мне с рук. Кольку нашел мёртвеньким отец. «Лазал по этой проклятой стройке, упал и разбился», — взволнованно судачили все. А Алёнка считалась для всех проблемным подростком и блядью. Она не единожды была отмечена людьми в компаниях взрослых мужчинок при автомобилях, поэтому взрослый вердикт был беспощаден — «дошлялась».

Мент появился в нашем классе только после исчезновения Лёхи Малеева. Лёха утонул в колодце, но об этом знали только я, солдатик и дневничок, который я вёл уже тайно, сославшись на его утрату, а лживые наблюдения по Нагромождениеведению записывал в пахабную тетрадь в девяносто шесть листов, с машинкой на обложке.

Лёха начал сочинять всем, что в детстве меня насиловал отец. Мол, посмотрите на этого. По любому его батя в детстве трахал. Но родак меня, конечно же, не насиловал — это всё больной бред Лёхи. Иногда, когда родачка уезжала в командировки, родак просил, чтобы я надел его военную форму, в которой он пришёл из армии, и посидел немножечко у него на коленях. Но это какое насилие, если это обыкновенная игра. К тому же за газировку и сколько хочешь Колеса Обозрения в выходной день! Какое же это насилие! 

Но за разговорчики Лёха сам себе устроил смерть.
— Давай из вон того колодца попьём? — предложил я ему, когда мы мчались на великах с речки. — Пить охота!
— Да ну! В него По-любому ссут все, кому не лень!
— Нет! Сто раз я из него пил и ничего со мной не приключилось! Так и скажи, что затрусил туда ехать, потому что там иногда осы летают вокруг колодца.

И это вновь сработало! Пока Лёха тонул, я лежал возле колодца и дёргался, брызгая из «петушка». Нечего, Лёшенька, потому что сочинять на людей. Место в дневничке для тебя найдётся. Я бросил в колодец воображаемую гранату, сделав из Алексея Малеева не унизительного колодезного утопленника, а героя.

Мент долго расспрашивал у нас про Лёху, а потом, вдруг, сталь смотреть прямиком на меня. Очень сильно смотреть. Чтобы отвести от себя всяческие подозрения, мне, глядя менту в глаза, вновь пришлось немножко описаться.
— Мы снимали — веселились, проявили — охуели, — брезгливо поморщился мент, и покинул класс.

А прервал моё изучение окружающей действительности всё тот же Колька. Однажды ночью он заявился мёртвенький в мою комнату. Без головы, он стал шарить везде, всюду щупать. Залез в стол, извлёк из тайничка дневничок, разложил его на столе, уселся рядом и стал читать. Как читают слепые, водя руками по буквам. Я хотел на него шикнуть, чтобы он убирался в могилу, но забоялся. Спрятавшись с головой под одеяло, принялся я причитать и звать на помощь пластмассового деда, чтобы он дострелил беспокойного покойника. На мои причитания в комнату прибежал родак и зажег свет. Колька тут же, специально, превратился в мою куртку, висящую на стуле. А дневничок не превратился ни в кого. Тогда я стал кричать, что никого я и не убивал совсем. Что убил всех пулемётчик! Мой папка, мой папочка начал успокаивать меня и гладить. Прибежала мама, моя милая мамочка и тоже стала гладить и успокаивать. Гладить и успокаивать.

А потом, вдруг, они начали очень сильно меня бить. Удар за ударом. Бить и бить, не давая открыть глаз. Бить и бить. Так сильно, что я понял. Не папочка и мамочка меня бьют, большой эпилептиформный судорожный припадок, вызванный пропусканием электрического тока через башку. 

Из лечебного эффекта в этом мероприятии — лишь холод и оторопь, выходящие с потом и мочой. Из бонусов — потеря памяти или перелом позвоночника при отсутствии контроля судорожного порога. Они просто думают, что я болею. Говорят, что речи мои могут из взрослых рассуждений внезапно перерасти в бессвязный поток сознания. Или вовсе начинаю разговаривать как маленький ребёнок. 

А я, может, специально разыгрываю много ролей. Для дневника. И пускай даже нет такой муки, не существует такого горя, чтобы приковать себя к шконарю безвольной воняющей овощиной. Но есть картинки памяти. Обжигающие полотна окружающей действительности, растворить которые темнотой ослепления не выйдет ни при каком, даже самом ловком трюке гипнотизёра. Удар за ударом и холод. Сладкое окоченение безразличия. Умиротворение отличника по Нагромождениеведению.

К слову, дневничок вести мне позволительно. Я стал записывать туда наброски к повести. Про пулемётчика, который заблудился в самом себе и пытается вернуться к людям. Идёт и идёт. Всею ступней наступающий в грязное месиво. По фаршированной смерти, словно босой, по тротуару из дробленого льда. Сапога голенище — пловец: загребает как нехуй делать. Сноровка. Герой. Из всех фонарей, что может разрезать сырую мешковину ночи, предпочитает мерцание огонька сигареты. Мучается с зубами и старыми ранами. Они, в свою очередь, воют, шипят на погоду драным бездомным котом. Из мечт — настолько забыть свои страхи, чтобы бояться лишь рыбьего жира. Из ложки столовой. Из рук молодой ещё когда-то мамки. В полный немого крика дитячий рот. Страшная, строгая и некрасивая ложка столовая. Лязгнет тебе по зубам, как лязгнет затвором жизнь. Этот короткий звук — вот он, длина твоего пути. Просто пиздец какой эксклюзивный путь. Из муравейника в вонючий сапог заплутавшего пулемётчика. В тот самый сапог, где голенище — пловец.

 <2023>