Гамлетолог

Из автоцикла Прогулки с Пеликанами

 

Легенда – то, что должно читать. Деньги – то, что должно считать деньгами. Camera obscura – простейшее оптическое устройство: тёмная коробка с дыркой, через которую свет создаёт перевёрнутое изображение внешнего. Камера всегда что-нибудь, да содержит внутри, даже если она пуста. Например – запылившееся изображение надзирателя в сбежавшем заключонном.

 

***
Вячеслав Иванов, насмерть удовлетворённый своей фамилией и недовольный именем, полученным по настоянию матери, «славянофилки», и культурно обрезавший имя до «Вяч.», – в работе «Гёте на рубеже двух столетий»:

«…дабы очертить лик Гете, обращенный к будущему, как он обращён был к нему в знаменательный канун девятнадцатого столетия, мы должны так рассмотреть его совокупное творчество, чтобы черты, по преимуществу свойственные восемнадцатому веку, были как бы отодвинуты в тень и ярче выделялись иные черты, коими Гёте преимущественно сближается с течениями, ещё не выразившимися в восемнадцатом веке. При этом, конечно, мы не можем ограничиться последним тридцатилетием жизни Гёте, которое принадлежит уже девятнадцатому столетию (умер он 26 марта 1832 года), но чтобы понять окончательные формы его духовного самоопределения – или, точнее, самообретения – должны мы обозреть весь долгий путь вполне сознательного умственного, нравственного и эстетического оформления личности, – путь, вступление на который показалось современникам непонятным от них отчуждением замкнувшегося в свой внутренний мир поэта-мыслителя, а самому Гете – образованием в нём нового человека».

 

***
Из значимого:  быть или казаться есть главный вопрос Гамлета нашего времени.

Эпоха Фауста минула, потому – новый человек, с его самообманом «сказочной были» изжил себя, кажущееся поблёкло и осыпалось. Настала эпоха Гамлета, человека, ищущего быть среди устроившихся приятно кажущимися: «мы кажемся богатыми, мы кажемся счастливыми, успешными, красивыми» и проч. Сплошь и рядом это о «жигулях» пожелавших казаться «мерседесом».

О чём это «ещё»? О нравственности, о «праве на бесчестье», о «буржуазности». О том, что «Гамлету» придётся, рано или поздно, вступить в неравный поединок с «Фаустом», выданном, волею Гёте, Сатане на испытание, да и во всё дление трагедии казавшемся – казавшемся себе и прочим. Прочие – не только персонажи, но и читатели.

Не «доказательством» предложенной формулы, но, скорее, иллюстрацией к ней выведу известного фаустианца эпохи «образования нового человека», Наркома Света.
Анатолий Луначарский, в статье «Вольфганг Гёте» (1932 год): «Я не смогу забыть впечатления изумительного уюта, которое я получил при посещении дома Гёте во Франкфурте. Ещё до сих пор от этих комнат, окон, обстановки веет довольством, какой-то закругленной законченностью, где ничто не говорит об избытке и роскоши, но нет никаких следов или намёков на бедность, где перед нами предстает именно буржуазная домовитость крепкого среднего буржуа, патриция по месту, которое он занимает в городе, но ничем не напоминающая алчного беспокойства крупного капитала и его безвкусную роскошь парвеню».

Вероятно, Луначарский описывает свои впечатления от поездки в Германию в 1930 году. «Стул» Гёте (см.: Стул Ван Гога и Кресло Гогена, именно с прописью) кажется пролетарскому светоносцу чем-то своим, эстетически, корпоративно-кластерно и чуть не классово родственным, и светоносец искренне желает, чтоб он и «нам» показался так же. «Алчный крупный капитал» и «безвкусицу парвеню» – за борт, но «домовитость крепкого среднего буржуа», этого вдруг «самообразовавшегося нового человека», признаём: 

Признаём тебя, Стул, принимаем и приветствуем звоном щита. И меча, разумеется.
И не один нарком приветствия слал в адрес гениального певца вавилонского домостроения. Если почитать тексты с описаниями быта новой «советской» элиты – как раз в тридцатые годы, можно без труда различить набор именно этих «стульев», «Гамбсовский гарнитур», во всём его заново расцветшем довольстве. Разве инвентаризационные бирки в нужных местах поблескивают, так то для порядку: «каждому – своё, из народного».

Известно – на элиту, на лучших людей следовало равняться, но и помнить при том, что лучшими должны стать все и сплошь, рано или поздно; равенство в лучшести – апогея идеологической сказки. По легенде, как раз в ту пору Луначарский вбросил в творческие массы (а через них и во всё прочее околокультурное пространство) своё пророчество о том, что «скоро каждый человек в стране достигнет уровня Гёте». Привстанет на приступочку, вскакнёт на табурет, и достигнет высоты роста настоящего нового человека, которому сам чорт не брат, но средство производства. (Есть же там, в аду, фабрики для производства железных крючьев, по не пустой фантазии Фёдора Павловича Карамазова.)

Убежав за кулису, в ужасе:

- Но Гёте – крупный средний буржуа, классово чуждый каждому советскому человеку!

***
В 1932 году Страна Советов преторжественнейше и с трудно теперь вообразимым размахом отмечала 100-летие со дня смерти Гёте. Заседания и чтения, доклады и рефераты, газетные передовицы и «культурные» полосы, дворцы столицы и райклубы «в рококо». Фантасмагория «бессмертия». Корней Чуковский вспоминал: «Одна комсомолка спросила: И что это за Гёте такое?» Такое. Прелэстно! Что ж, не иначе у комсомолки, как прописано, по Маяковскому, «гвоздь в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гёте».

Продрать её по комсомольской линии! Ведь загодя, ещё в 1931-м, вождь народов собственноручно начертал на книжке Горького про «девушку и смерть»: «Эта штука посильнее “Фауста” Гёте».

Луначарский, точно оправдываясь за недавнее своё умиление «буржуазной домовитостью крепкого среднего буржуа», сочиняет статью, в которой Гёте – «буржуазный гений… перед судом пролетариата» (у нас всегда истово любили, любят и будут любить суды; не судей – суды, процессы и приговоры): «Развитие капитализма в XVII, XVIII и в начале XIX века, подъем буржуазии, вторжение этого нового класса на всемирную историческую арену с явным стремлением взять власть в свои руки вызвали ряд явлений не только экономического и политического характера, но и характера культурно-идеологического».

«Суд» постановил: Гёте, новый человек, культурно-идеологически – свой, наш. Равно и его Фауст, и вся бесовская рать, снёсшая к чертям собачачьим аркадию устаревших Филемона и Бавкиды в их «вишневом саду». Однако немой вопрос о буржуазности подвис. Подвис. Если не массы комсомольцев с комсомолками, то партийная культурно-начитанная в основоположниках элита помнила Энгельсово:

«Гёте то колоссально велик, то мелочен, то это непокорный, насмешливый, презирающий мир гений, то осторожный, всем довольный, узкий филистер.* И Гёте был не в силах победить немецкое убожество; напротив, оно побеждает его; и эта победа убожества (misère) над величайшим немцем является лучшим доказательством того, что “изнутри” его вообще нельзя победить».

 

***

Вот здесь-то, в Энгельсовой правде, и сидит главный, по мне, вопрос текущего: а в силах ли «Гамлет» победить непобедимого «Фауста». Нравственно победить. Вот ведь – целый Советский Союз, со всем своим аппаратом, с догматами уголовного и морального кодексов, во всём цвете «популярной механики» рыцарского ордена – не справился.

Нет! Не не справился – перелицевался. И «Гамлета» перелицевал – в фольгу конфектную ряженным.

Бауленька порою выговаривала мне, наведшему в дом то или иное новое знакомство: «Это человек не нашего круга!». Признаюсь, я недоумевал и даже сердился порою. И долгое время после, вспоминая то своё давнее недоумение, побуркивал укоризны в адрес наставницы. Оттого так, что в самое что ни на есть Фаустово время столичный пьянчуга портной Петрович хмыкнул на вусмерть потраченную шинелку Акакия Акакиевича:

- Нет, нельзя поправить: худой гардероб!

И ещё прибавил – убойного:

- Нет, ничего нельзя сделать. Дело совсем плохое. Уж вы лучше, как придёт зимнее холодное время, наделайте из неё себе онучек, потому что чулок не греет. Это немцы выдумали, чтобы побольше себе денег забирать (Петрович любил при случае кольнуть немцев); а шинель уж, видно, вам придётся новую делать.

Везде у нас немцы. Филистеры. Непобедимые. Вездесущие. Всё-то они придумали, и всё, чтоб побольше себе денег забирать. Проклятье на оба наши дома – здешний и тамошний. Куда уж там духовно нищему, не вооружонному передовой идеей принцу Гамлету, идиотическому датчанину ангельского производства. Вот если только дух Акакиевича выскочит! Не Анкориджа – Акакиевича, и станет генеральных чиновников разоблачать шинельно, пугать и стращать голым задом на ежа, чтоб до смерти…

Но это ж дух, то есть чистая фантазия.

*Филистер – самодовольный мещанин, «буржуазно домовитый крепкий средний буржуа»; масло масляное, конечно, да и хоть стихи сочиняй про идеального, только что – исторически – наново образованного человека. Беда – наш филистер стихов-то и не любит. Или любит? Если любит, так только кажущееся стихами. По форме. Вот такие, к примеру, от вечно пьяненького портняжки Петровича:

 

Гоголь

 

Грифель – серая ворона, ластиком – сорока. Было – сплыло время оно, вышло время срока. Вышло – смотрит: всё в порядке, грифели подтёрты; снег холстом натянут в рамке, безымянно мёртвый. Спит звезда – беда желаний в памяти дороги, две осины, не жеманясь, пляшут, голоноги. Сойка-кисточка, в лазури, дразнит их, хохочет: дескать, рано вы разулись, Гоголь выйдет к ночи.

Всё секрет в картине русской, и ничто не тайна. Чтоб мне семечек не лузгать: мёртвый холст протаял, покатились-рассмеялись пуговки-звоночки: чью шинельку, злую малость выгуляют к ночи? Сапоги чьи на гвоздочках перворимской ковки каблуки до стелек сточат, душечку – до корки?

Гоголь-щӧголь, выйди к миру, веки подними нам! Задери подолы клира, размечи перины. Полно жить в мошну да в брюхо, золотить камзолы: русский Бог жив русским духом, поутру – рассолом.

 

Или, как напевал Децим Юниевич Ювенал:

Шествуя же без вещей, поёт и разбойников встретивший путник.