карта памяти

В ноябре осень накатила по полной: затяжные стальные ливни, превратили огород в непроходимое месиво грязи. Хроническая слякоть и стены дома превращала в податливую губку. Напитавшись влагой, они отказывались хранить уют, обвисая на швах успевшими полинять обоями. Флизелиновая голубизна с вкраплениями серебристой крошки, хотя и позволяла их мыть, ни разу после ремонта не почувствовала заботливой руки хозяина. Дом Фролу достался без обременений и почти случайно. Дети двоюродного дядьки давно уехали и из-за скандального характера родителя связи с ним не поддерживали. Бывший шахтёр, привыкший к суровым жизненным перипетиям не видел в этом ни кары божьей, ни следствия своего внутреннего холода, не позволяющего почувствовать рядом с ним тёплое облако родственных душ. Закон крови работает не всегда. Они с женой ушли почти вместе, с разрывом в год. Фрол, как единственный родственник, вступил в права наследства по завещанию. 

То что достаётся случайно, не то чтобы не ценится, он просто не готово быть принятым в обиход чьей-то уже налаженной размеренной жизни. Дом долго оставался чужим. Сначала Фрол ещё ощущал какое-то внутреннее желание изменить свою жизнь в переменившихся обстоятельствах. На деньги своей проданной однушки он сделал лёгкий ремонт и поменял кое-какую мебель: кухонный гарнитур, кровать, шкаф. На большее не хватило. Перепробовав несколько способов заработка: от кухработника до курьера, — он остановился на последнем. Периодически менял сферы: доставка еды, воды, лекарств. Старенькая хонда, у которой неожиданно появилась своя будка, ещё позволяла как-то подрабатывать. В найме Яндекса ему отказали и всякий раз, когда мимо проезжали такси с шашечками и желтком фирменного тюнинга, он желчно сжимал скулы и сплёвывал или тушил окурок о подошву ботинка. 

По вечерам он шастал в сети, искал информацию на сайтах трудоустройства, зависал на форуме дачников, иногда играл в «Ведьмака», но чаще тупо втыкал какой-нибудь хоррор или триллер под приготовленные заранее разноцветные пачки чипсов. Так, совмещая приятное и очень приятное проходили его однообразные вечера. Было время, когда этот день сурка нарушал лай чужой псины. На OLX он оставил объявление об услуге передержки животных и иногда это срабатывало. На одном из форумов он как-то прочитал о зековском тесте чистого полотенца. Эффект «белого ковра» решил применить и у себя. Договариваясь с клиентом по телефону, и ссылаясь на отсутствие лицензии, просил подъехать для личной беседы к нему домой. И по замешательству у порога определял, сколько можно срубить с отпускника за любимого зверя. Такие нехитрые уловки, которыми сеть кишит с ресурсов практикующих психологов в робе маркетологов, делали его в собственных глазах обладателем более высокого социального статуса. Он позволял видеть в себе человека со вторым дном, не такого простого, каким его всегда считали ещё со школы.

На кухне пахло вчерашним киселём от кимчи, которую он квасил по рецепту некоей домохозяйки, уговаривающей поверить, что она кореянка в третьем поколении. Мусорка косвенно просила внимания. Фрол натянул толстовку, сверху уже порвавшийся на швах дождевик и пошёл в дождь. Обратно он вернулся с какой-то картонной коробкой и детским школьным пеналом с рифлёнкой переливающейся картинки. Со словами «В хозяйстве всё сгодится» положил его в тумбочку, где лежала всякая мелочь: старые прокладки для кранов, куски электрошнуров с вилками, отрезанные от сгоревших бойлеров, цилиндр стопки крышек для закатки, сломанный выключатель и прочая дребедень. Но, открыв пенал, он передумал и понёс его в свою комнату, открыл ящик письменного стола и бросил туда. Сегодня должны были привезти питбуля. Однажды у него был похожий заказ, но владелец за пару дней до услуги отказался. Тогда ещё он начитался в сети про эту породу и слегка дрейфил. Вольер был в саду и четыре дня страха стоили тех денег, которые ему предложили. Страх стал размытым и почти немым. За буля платили криптой.

***

Этой встречи они ждали больше года. Сетевая любовь часто торопит зачекиться в реале. Поездки на Олимпиаду, гастроли театров, командировки, — обычный стандарт для слияния слов и тел. Но Игорь не был ни спортсменом, ни актёром, ни бизнесменом, чтобы совмещать работу и жизнь. Полторы ставки школьного учителя истории, абсолютная погружённость в предмет своей работы дельту свободного времени, когда манёвр по смене жизненного пути ещё возможен, сужали до точки. Да он и не хотел ничего менять. Булька, как будто предчувствующий разлуку, чаще заходил к нему в спальню и даже ложился на кровать, чего никогда не делал раньше. Вчера они съездили узнать условия передержки, и Игорю показалось, что консьерж булькиного отпуска слегка тревожен.

Гостиничный номер в Пушкино уже был забронирован. Обсуждения встречи шли с разной амплитудой эмоций. От опасений, что реальность не выдержит офлайна и окажется приземлённее, чем брошенные в мессенджерах и недолгих телефонных беседах слова, до детского ощущения праздника, когда пачка бенгальских и аромат мандаринов намекают, что скоро пойдёт цунами праздничного бурлеска, способного поменять жизнь любого человека, даже против его желания. Это ощущение чем-то похоже на адреналин канатоходца. Никогда не знаешь, какие коленки выкинет фатум, продавая новую цифру года пастве неоновых пастбищ. Но всё это уже отгремело и ничего радостного, как и трагического с Игорем не произошло.

До Пасхи оставалось пару недель. Диля почему-то именно на это время попросила перенести февральскую встречу. Было ли это связано с самим светлым праздником или условия диктовала рабочая загруженность, он не знал. Перенос брони с доплатой был сделан. За полторы недели до дня Х, Диля пропала из сети. Её телефон молчал, на странице VK и Стихире и ещё одном тайном сайте, который они не светили, была тишина. Как любой тонкокожий и трепетный влюблённый, встретивший ту самую, он часами перебирал фразы их последних бесед, пытаясь понять, чем задел или обидел непоправимо. 

Этот самоанализ напоминал показанное на скорости перемотки разрушение дома, снятое годами уличной камерой. Бессонница и прочие сопутствующие подарки неопределённости очень скоро легли патиной теней под глазами. А через оптику дымчатых очков они вообще казались пустыми глазницами. Одна из его знакомых, через два месяца тишины, предложила кинуть карты. Уровень трагедии, которую предвещал туз пик, она не стала трактовать уже изрядно обессиленному в ожидании Игорю, а дала обтекаемую аллегорическую интерпретацию события, допускающую варианты исчезновения в самых чёрных тонах. 

Удар был не просто сильным, пролонгированным, отягощенным мучительными воспоминаниями из слов. Чувствовал ли Петрарка, что его могли просто обмануть. Если бы да, появились ли те самые стихотворные плачи, которыми зачитывались поколения. Есть в чужой смерти некое тайное разрешение для жизни оставшихся. Стихи Игорь писал и до этого, но потом они просто рванули лавой. Иногда его отвлекала мысль, что его могли банально кинуть, но размышления о том, что не было в этом кидалове никакого смысла, опять уводила его в зону ритмического самовыражения. Постепенно на его странице организовался целый кружок сентиментальной женской поддержки. Он рассказывал о своей любимой и трагедии так, что некоторым смерть под колёсами стала казаться подарком, если после неё так берегут память. 

Полгода прошли в состоянии некоего внутреннего морока, сопряжённого с усталостью от боли потери. Когда Лермонтов «весь мир возненавидел», чтобы сильнее любить, в этом не было пустого места предмета притяжения. Игорь возненавидел живущих за то, что они еще здесь. Вечерняя прогулка с Булькой по размазне тропинки носила экспресс формат: быстро-быстро, без обычного прогулочного драйва, когда он не столько гулял с собакой, сколько вспоминал и пытался найти новые образы для стихов. Сострадающую паству читателей нужно было поддерживать изнутри. Контрастом не только противной осенней слезливости, но и его внутренней погоде, ему навстречу шли двое. По плавности движений, жестикуляции и непроявленным искрам, которые окружают именно двоих, а не двух, он мог точно сказать, что этим удалось встретиться. Зависть, смешанная с болью, полоснула где-то в районе диафрагмы, он резко дёрнул Бульку и повернул домой.

***

«Двумя» Ольга и Сергей становились несколько лет. Тот самый пьянящий Новый год с дружеской посиделкой вдруг как-то неожиданно осветил их отношения, резко перешедшие из области дружбы на рискованный лайнер любви. Неудачи прежнего времени сделали разраба не то что женоненавистником, но убеждённым любителем домашнего спокойствия и одиночества. Общение в сети, конечно не всегда покрывало тот эмоциональный голод, который требовал воздуха после многочасового зависания у монитора. Когда дом и работа слиты в одной комнате, это хоть и тяжёлый выбор, способный однообразием дней сузить личное пространство, сделав его болезненным, но своего рода броня социопата, способного отозваться на танец радости человеческого общения только через маску сети.

Сергей знал, что его домоседство и экстравагантная, яркая натура экстраверта, каким была Ольга — гремучая смесь несовместимости. И он ломал себя. Придумывал патчи. Она приходила к нему по вечерам. Красивая, дерзкая и беззащитная. Обложив её броней цифровых подарков — айфон последней марки, макбук, он думал, что со стороны сети он защищён и никому не позволит прорвать эту оборону внезапно нахлынувшего, редкого для него чувства. Он придумывал, как расцветить вечера, чтобы ей было не скучно. Иногда они заказывали с маркетплейса мозаики пазлов и складывали их, записывая рилсы. И смеялись, когда несколько вечеров над картиной превращались в двухминутный ролик. Это напоминало ускоряющуюся жизнь. Они называли это марево чувств озоновыми вечерами.

Однажды, тоже самое они решили сделать картиной по цифрам. Иллюстрацию Порте-Венеры выбирала Ольга. Ей понравилось, что палитра и сюжет вместе несли некую приятную незавершённость событий, так похожую на их отношения. Выбирая экслибрис, они остановились на знаке бесконечности: что-то было печальное в упавшей восьмёрке, замершей в неопределённости формулы +1. Так бывает и у людей, отношения которых не просто объект насилия ветра властных перемен, но и зона риска тектонического движения личных пространств.

Пузырьки с красками со всеми оттенками голубого использовались поочерёдно. Сергей рисовал разноцветные этажи домиков на берегу и набережную, а она — море и лодочки. Для живописи они завели отдельную карту памяти, где собирались хранить только законченные работы, без видео. Картина рождалась постепенно. Так появляется жизнь, запечатавшая десять лун в безмолвии внутреннего моря. Работу подгоняло ожидание маленького праздника. Билеты на концерт Тиля Линдермана были куплены за полгода до гастролей. И это ощущение приятного ожидания, каким-то необычным образом отпечаталось в невербальном фоне рождаемого полотна: домики казались мультяшными и тёплыми, как бабушкины носки или мамины оладушки. 

О разрыве она объявила неожиданно. Так поздней весной заморозок кусает едва ожившую зелень, до гибели и черноты. Ушла не сразу, через несколько недель и всё это время попытки Игоря выйти на причины ухода наталкивались только на молчаливые слёзы и холодные фразы о чужом. 

Болезненный выход из состояния притяжения другим сравним с парашютом, где заело кольцо. Полёт с непредсказуемым финалом. Утренние пробуждения и осознание того, что ты один и больше не будет этих вечеров, планов, которые зашли уже довольно далеко, непонимание причин произошедшего, все эти комнатные якоря, где работа, любовь и еда слились в одно, из места уюта превратились в пыточную. Через пару недель, когда осадок внутренней мути немного осел, Игорь собрал все напоминания о ней из неслучившегося и вынес их на помойку. Чтобы забить внутреннюю пустоту, по вечерам он убегал в город и долго долго выхаживал смуту, пытаясь разбавить боль чужими окнами, звуком шагов в парке, холодным небом, отдалившемся не только над головой. Легче не становилось. Если мужчине дано почувствовать боль после вынужденного аборта, то, наверное, это похоже. Она ушла, но чувство осталось.

***

Фрол включил «Дикую охоту», подвинул чашку с кофе и зашёл в чат. Комп завис и резко отключился. Это стало повторятся всё чаще. Ему и раньше советовали нарастить оперативку или хотя бы почистить кэш. «Ну, вот и пригодится», — подумал Фрол и достал подобранный пенал. Карта памяти на 66 Гб могла решить проблему, собрав с дисков весь мусор, который пока жалко удалять: фотки, скачанные фильмы, музыку. Он не трогал её и не знал, что там у найденного на помойке даремного коня. Перед форматированием, узнав, что карта не запаролена, он решил полюбопытствовать. Там был один единственный файл — копия картины. Именно она висела у него над столом, прикрывая прожжённую настольной лампой дыру от обоев. В правом нижнем углу, похожий на Уробороса в горизонтальном формате, лежал фиолетовый знак вечности. Он несколько раз переводил взгляд с картины на экран, и что-то подсказывало ему о необратимости совпадения.

Огонь трещал хищником, поглощая пространство. Он не был похож на стихию, больше напоминал рутинную работу по обслуживанию холодного неба чернорабочим космоса. Самое тонкое и сильное чувство — безответная любовь. Обладателей этого дара уровня проклятья она греет, остальных сжигает при попытке стать хозяином чужого костра. Назавтра прекратился дождь и выпал первый снег. Вперемежку с ещё незастывшей грязью, в отдалении он напоминал дудлинг, ощущением замешательства, когда руки не в ладах с головой, поломанные холодом расставаний: с людьми, привязанностью или жизнью. Среди пепла и останков обгоревшей мебели что-то поблёскивало. Карта памяти была закрыта навсегда.