Десятый том

С утра субботы настроение у Комова было расчудесное.

Впереди два выходных, а самое главное, — есть увлекательнейшее чтиво. Которое одни беспощадно ругают и поносят, — «если автор болен, пусть лечится, если здоров, подать на подлеца в суд», другие превозносят как «настоящее повествование конца века с очень сложной, многослойной структурой текста»*. Значит, однозначно должно быть интересно.

После обеда, покончив с домашними делами, Комов взял в руки давно облюбованный бестселлер. Одобрительно глянул на обложку с лицом Добролюбова, отфотошопленным под известный портрет Чкалова.

И углубился в чтение.

К удивлению Комова, текст пошёл тяжело. Он всё никак не мог понять, что за странное, фантастическое действо рисует перед читателем автор.

С главным героем — пидорасом.

«Под прикрытием».

Да еще непрерывно приходилось спотыкаться о незнакомые слова, выдуманные автором. Яркие, выпуклые, сочные... но непонятные. Не говоря уже о частоколе слов и выражений, похоже, на китайском языке.

В котором Комов не то что был не силён, а называя вещи своими именами, был пень пнём.

Через какое-то время Комов ненароком заглянул в конец книги и устыдился своей бестолковости.

На последних страницах притаилось два словаря.

«Китайские слова и выражения, употребляемые в тексте» и «Другие слова и выражения».

Внимательнейшим образом Комов изучил их.

И даже попытался запомнить слова и выражения, которые чаще других попадались в тексте: байчи — идиот, гаовань — мужские яйца, гунмынь — задний проход, нимада — мать твою, пеньтань — тупой, сяобень — ссать, табень — срать, Хэй Лун цзян — река Чёрного дракона, ханкун мудень — авианосец, двинуть в LOB или спросить в LOB — совершить акт dis-вопроса способный нарушить M-баланс, сопливить отношения — вступать в сердечный контакт, тюрить мокрые отношения — вступать в генитальный контакт, тюрить сухие отношения — вступать в анальный контакт.

По прочтении словарей читать стало немного легче, но всё равно, текст осмысленней не стал.

Да еще раздражали непрерывно встречающиеся по ходу назойливо приторные ласкательные и мечтательные выражения и обороты с недвусмысленными намёками.

Как-то: козлёнок в шоколаде... нежная сволочь моя... нежноизвестный тебе логостимулятор... мой узкобёдрый ханкун мудень...

К концу дня озадаченный и несколько расстроенный Комов с сожалением подумал, что, пожалуй, право было «Книжное обозрение», написав о романе, — ...бессмыслица, аморализм, мрачный гротеск, кощунство, болезненные фантазии.

Уже перед сном Комов решил отвлечься от мокрых и сухих отношений героев бестселлера, безостановочный калейдоскоп и круговорот которых почему-то вызывали у него ощущение, что автор, саркастически ухмыляясь, беззастенчиво сяобенит и табенит на голову читателя.

И взял с полки последний том собрания сочинений Тургенева.

Аж тысяча девятьсот шестьдесят второго года издания.

Десять тонких томов в светло-зелёных обложках достались ему в своё время по случаю.

Как-то, от скуки, начал читать — и не смог потом оторваться.

Легло на душу как влитое.

И лёгкий, ненавязчивый стиль, и понятные, без заумных вывертов и выкаблучиваний отношения героев, а главное, — при чтении Комова не раз посещала мысль, что и с ним было такое же, или подобное и сходное. И он так же загорался от вспыхнувшего чувства, думая, что оно единственное, неповторимое и последнее, а потом маялся сердечной болью, разочарованием, негодованием, опустошением, глухой тоской.

Более всего у Тургенева ему нравились романы и повести.

«Рудин», «Дым», «Ася», «Вешние воды». «Отцы и дети», конечно.

Последние строки которого он не мог читать без того, чтобы тяжёлый и горький ком подкатывал к горлу, а глаза набухали дурацкой, сентиментальной влагой.

«Записки охотника» он не оценил. Может потому, что был не охотник. Да и не деревенский житель.

Но вот десятый том Комов в руки еще не брал. По опыту зная, в последнем томе собраний сочинений классиков обычно размещают их очерки, статьи, переписку.

Малоинтересное чтиво.

Но так, для разрядки, — почему нет?

Он открыл книгу.

«Стихотворения в прозе».

Стихотворения? У Тургенева? Забавно...

Благо «стихотворения» были небольшими — на полстранички, а то и меньше.

...Уже заполночь Комов прочёл последнее — пятьдесят первое.

Он был ошарашен.

Каждый из этих маленьких текстов был удивительно точной квинтэссенцией того или иного чувства, поступка или события в жизни человека. Будто изящные, миниатюрные скульптуры, высеченные из камня умелой рукой умудрённого жизнью мастера.

Который бережно отсёк всё лишнее, высветив, выпятив, обнажив самую суть.

И темы, темы-то! Вечные, глобальные... но на удивление актуальные и поныне.

Ведь люди-то ни хера не изменились.

Дружба, вражда и предсмертное прощение в «Последнем свидании»: ...настал недобрый миг — и мы расстались как враги. Прошло много лет... Я едва узнал его. Порывисто протянул он мне страшно худую, словно обглоданную руку, усиленно прошептал несколько невнятных слов — привет ли то бы, упрёк — кто знает? ...скатились две скупые, страдальческие слезинки.

Горе смерти любимого человека в «Маше»: ..Вошёл я к себе в избу, остановился посерёдке и говорю так-то тихохонько: «Маша! а Маша!» Только сверчок трещит. Заплакал я тутотка, сел на земляной пол...

Литературная критика в «Дураке»: ...Кончилось тем, что издатель одной газеты предложил дураку заведовать у него критическим отделом. И дурак стал критиковать всё и всех, нисколько не меняя ни манеры своей, ни своих восклицаний.

Отношение к журналистам в «Корреспонденте»: ... — Да это бьют не убийцу. — Не убийцу? Всё равно, пойдём отнимем его у толпы. — Нет, это бьют корреспондента. — Корреспондента? Ну, знаешь что: допьём сперва стакан чаю.

Страшное и мистическое в «Черепах», будто предтече многих текстов и фильмов двадцатого века: ...И вдруг — словно по мановению волшебного жезла со всех голов и со всех лиц слетела тонкая шелуха кожи — и мгновенно выступила наружу мертвенная белизна черепов, зарябили синеватым оловом обнажённые дёсны и скулы.

Грусть безответной любви в «Н.Н.»: ...Стройно и тихо проходишь ты по жизненному пути, без слёз и без улыбки, едва оживлённая равнодушным вниманием. Ты добра и умна... и всё тебе чуждо — и никто тебе не нужен.

Печальные стариковские думы в «Старике»: ...Сожмись и ты, уйди в себя, свои воспоминанья, — и там, глубоко-глубоко, на самом дне сосредоточенной души, твоя прежняя, тебе одному доступная жизнь блеснёт перед тобою своей пахучей, всё еще свежей зеленью и лаской и силой вечной!

Осознание бессмысленности жизни в «Завтра, завтра!»: ...Как пуст, и вял, и ничтожен почти всякий прожитый день! Как мало следов оставляет он за собой! Как бессмысленно глупо пробежали эти часы за часами!

Тоска старческого одиночества в «Без гнезда»: ...Куда мне деться? Что предпринять? Я как одинокая птица без гнезда. Нахохлившись, сидит она на голой, сухой ветке. Оставаться тошно... а куда полететь?

Ожидание смерти в «Что я буду думать?..»: ...Что я буду думать тогда, когда мне придётся умирать, если я только буду в состоянии тогда думать? «Как? это уже смерть? Так скоро? Невозможно! Ведь я еще ничего не успел сделать... Я только собирался делать!».

Жизненная кода в «Когда меня не будет...»: ...Когда меня не будет, когда всё, что было мною, рассыплется прахом, — о ты, мой единственный друг, о ты, которую я любил так глубоко и так нежно, — не ходи на мою могилу... Тебе там делать нечего.

Перед тем, как отложить книгу и провалиться в сон, Комов наугад пролистнул дальше.

Взгляд выхватил абзац: ...Мне хочется только, перед прощанием, сказать несколько слов моим молодым современникам — моим собратьям, вступающим на скользкое поприще литературы... Наступили новые времена, нужны новые люди...

Комов восхитился, — Это же надо так сказануть — будто припечатал! — скользкое поприще литературы.

...Под утро Комову приснился удивительно красивый сон.

Море.

Или даже океан.

По глади которого скользит огромный авианосец.

На его палубе вместо палубных истребителей видны стайки девушек в длинных разноцветных платьях и шляпках с перьями.

Гуляют под руки...

По двое, по трое.

«Тургеневские» девушки, — умилился Комов во сне.

 

Утром, выпив чашечку обязательного и непременного кофе, и устроившись поудобней, он опять открыл вчерашний бестселлер.

Прочёл: ...Это не воспоминание. Это старая кровь, которая плещет во мне. Моя мутная Хэй Лун Цзян, на илистом берегу которой ты гадишь и мочишься.

Закрыл книгу.

— Полный ханкун мудень.

Усмехнулся, — Или, в переводе на нижегородский, — полна жопа огурцов.

 

 

* Из рецензий на роман В. Сорокина (признан иноагентом) «Голубое сало»

 

© 2000