Сибирский постап — 5. «Дед Щекотун»

Проявлять открытый интерес к подружке врага Мирон не хотел, но украдкой внимательно рассматривал Дашу, стараясь найти как можно больше изъянов. Невысокий рост, заурядная фигура, прямые волосы, вздернутый носик, пара маленьких родинок у левого виска, глаза непонятного цвета — серые или светло-карие. Пф-ф! Что в ней Демида зацепило? Всегда был кобель разборчивый.

Может, веселая и ласковая? Целуется горячо и по пустякам в душу не лезет?

Выгружая припасы, Мирон досадовал на себя, — вместо того, чтобы заниматься неотложными делами, теряет время в догадках.

И все равно не отпускала мысль о напрасной возне. Так ли девчонка дорога Бурову, чтобы ее тащить за собой в Лобь, кормить, подыскивать одежду, размещать на ночлег. Она, наверно, смешно посапывает во сне, хмурит тонкие темные бровки и губёшками шевелит...

Вот заметила его взгляд, отвернулась к Тимохе, о чем-то спрашивает, а тот рад стараться, машет руками, взахлеб байки травит, был бы при хвосте, вертел, как пропеллером. А Дашка обхватила себя руками, будто замерзла, у-у-у... так бы и сцапал!

От разгула фантазий удачно отвлек дед Щекотун. Подкрался сзади, прихлопнул на спине какую-то козявку. Мирон нехотя повернулся, прекратив наблюдение за пленницей, крепко пожал протянутую сухую ладошку с зеленоватыми ногтями.

— Здорово, дедуля! Крестец не ломит к дождю, лешаки заезжие не обижают?

— Все спокойно в наших заводях. И тебе не хворать сто летов и зим! Как сам нынче? Я гляжу, пополненье в твоем полку... хе-хе... Яблочко наливное. Колосок полной спелости. Задержитесь у меня на ночку или сразу до Лобной покатите?

— Покатим, дедуля! Медком угостишь?

— Само собой. Только зачем тебе медок, когда под боком такая булочка зря томится?

Мирон не сразу сообразил намек, а потом небрежно кивнул в сторону Даши.

— Худышка с нами ненадолго. Демиду хочу обменять на что-то полезное.

Дед левый глаз прищурил, выразительно постучал себя корявым пальцем по лбу.

— С каких пор ты пригожими девицами торгуешь, Мирон? А что тоща, так недолго поправить. У меня с недельку покатается на медвяной росе, станет сытой да гладкой. Не узнаешь при встрече, слюнями подавишься.

— Методы твои мне известны, дед, только незачем суетиться. Лучше припас из Темени разбери.

Дедок довольно крякнул, принимая подарки, а потом проследил мимолетный взгляд гостя и словно под шкуру кольнул.

— А что ты сегодня нервеный такой, Мирон Петрович? Как бы самому не схуднулось, весь-то в бегах и заботах. Поживи у меня суточки, травками напою, кровушку квелую сгоню, в дубовой бочке отмою. И дурнушка твоя похорошеет, небось, щечки зарумянятся, а то, и правда, бледна, как поганка.

Мирон щипнул себя за небритый подбородок, чтобы не рассмеяться, до чего дедок приставучий.

— Ты лучше Дарье поесть предложи, видишь, шатается от голода и недосыпа. А тут еще недавно нарвались на замокишей, еле унесли ноги.

— Сделаем, Миронушко! Сделаем, батюшко мой, все, что просишь, исполним.

Стол накрыли на большом пне высотой чуть поменьше метра, — деду как раз, а вот Тимохе на коленки присесть пришлось. Мирон на пасеке всегда приходил в благодушное настроение, то ли дед Щекотун применял старое ведовство, то ли «аномалька» расстаралась — каждый день при любой погоде над поляной показывалось солнце, а дождик выпадал непременно теплым, ягодно-грибным.

Всякой мелкой живности здесь было раздолье: кузнечики стрекотали в ромашковых дебрях, жуки с глянцевыми спинками с разгону ныряли в таволгу, бабочки-голубянки и лимонницы, одурев от нектарной сладости, мельтешили по округе, уступая невидимые тропки степенным пчелам.

Даша искренне похвалила земляничную кулагу и начала деда расспрашивать, не скучно ли одному жить в лесу и трудно ли с хозяйством управляться.

Тот с юморком отвечал, по обыкновению сыпал прибаутками, умильно щурился на молодую гостью, словно кот на сметану. Мирон его понимал, не часто в глуши встретишь свежего человечка, невольно хочется получше узнать, чем живет, куда путь держит, о чем мечтает. Лишь бы палку не перегибал, старый хрен...

Вот, уже по коленке гладит, Дарьюшкой величает, а она глазенки растопырила, ресничками хлопает, раскраснелась от теплого питья.

— Дедушка, а почему вас зовут Щекотун?

— Хе-хе... это я баловался по юности, девчоночек деревенских заманивал в лес и за голые пяточки хватал или чуток повыше. Икры крепкие, тугие любил, ляжки плотные.

Тимоха заулыбался во весь рот, игриво подмигнул Даше, а она сразу стала серьезной, насупилась, и уже сурово спросила:

— Значит, пугали народ? Интересно, а почему пятки у девушек были голые? Кто ходит в лес босиком?

Дед приподнял мохнатые брови, подивился ее недогадливости.

— Так это ж когда было, милая. Полтораста веков назад. Берегли обувку, лишний раз не трепали.

Мирон оценил Дашкину выдержку и деликатность, с которой она отстранилась от старого болтуна, передвинув свою кружку ближе к Тимохиной. Но от такого красноречивого жеста лесовик загрустил, а, может, начал вести счет своим немалым годам.

Мирону стало его немножко жалко и захотелось разговорить на безопасную тему. Известно, что после женских прелестей Щекотун больше всего ценил свои лесные угодья и пасеку.

— Ну, что дедуль, припас на зиму готовишь?

— А то! Сорок кадушек соленых лягушек...

Дашка вдруг брякнула ему в тон:

— Сорок амбаров сухих тараканов!

Дед расцвел, как майская роза, вокруг немедленно запахло луговыми цветами и спелой клубникой. Даже лазоревки и пеночки в листве громче защебетали. Лесовик поднес ладошку к уху и заговорщически продолжил странную присказку:

— Пятьдесят поросят... ну-ка, что дальше, знаешь?

— Только ножки висят! — зловещим шепотом выдала Дашка, отчего дед растрогался и вспотел под вывернутым наизнанку куцым тулупчиком.

— Лапушка ты моя! Золотце-янтарек! Старые прибаутки знает... Ты, Мирон, не смей эту девочку обижать. Оставь ее со мной до холодов, мы будем дружно жить, сказочки друг другу рассказывать. Я ей все свои лесные ухоронки открою и колдовать маленько научу.

Вот так поворот! Тимоха притворно завистливо вздохнул, вылезая из-за стола, и направился к деревьям, оставив вожака наедине с хитрым лешаком и чужой невестой. Мол, сам кашу заварил, сам расхлебывай.

А Дашка разошлась не на шутку, опять дедка дразнит:

— Почему же только до зимы хотите меня приютить?

— А дальше он в спячку заляжет с барсуком в обнимку, корнями накроются оба. Извини, старче, товарец не про тебя. Ты свое уже отщекотал... — рявкнул Мирон.

Одним глотком допил разведенную медовуху из берестяной кружки и решительно отказал лешему в просьбе. Но расстались они хорошо, по-свойски, как водится меж добрыми друзьями.

Только один момент Мирону настроение подпортил, за дедовой лачугой на козлах для распила дров висела черная рубаха с серебристым изображением боевого топорика.

— Чья это вещица, дедуль? Гость незваный оставил?

Щекотун недобро усмехнулся в клочковатую седую бороденку, лихо поддернул красный кушачок на поясе.

— Захаживала сюда парочка неведомых людишек — могучий мужик и вздорная деваха, приставали с расспросами, искали транспорт до Темени. Грубо себя вели, совсем не знают обхожденья со старшими.

— А ты что? — напрягся Мирон.

— Беляночку-то я отпустил, поскольку с пригожими бабенками отродясь не воюю, а когда мужик стал меня хватать за грудки, загнал его в лопухи да оборотил косолапым увальнем. А медведям, известное дело, — человечья одежа не к чему... Хе-хе... Где-то в оврагах засел, ревет по ночам белугой, березы корчует со злости да муравьиные кучи давит.

Мирон задумчиво покачал головой, пытаясь представить, каковы реальные шансы на выживание у белокурой журналистки, оставшейся без товарищей.

«А ведь я их предупреждал... жаль, что так глупо потерялись».

Чары домашнего уюта лесной усадебки рассеялись, едва пикап снова выбрался на главную трассу. Впереди маячили туманные перспективы аномальной зоны.

Всю дорогу до Лобной заставы Даша молчала, будто морса в рот набрала. Бочком прижалась к сиденью, рассеянно поглядывала в окно, изредка совала за щеку сладкие свекольные паренки, которыми Щекотун на прощанье снабдил «лапушку».

Тимоха дремал, откинувшись на сидении, во сне залечивал раны. Досталось парню в плену у Буровской банды, пусть отдыхает. Мирон в очередной раз глянул в зеркало заднего вида и заметил, что Даша тоже искоса наблюдает за ним. А глаза у нее светло-коричневые с зеленоватыми искорками, словно спелый крыжовник.

Только Мирон переключился обратно на дорогу, как пленница шепотом задала вопрос:

— Скажите, а этот дедушка — реальный леший или просто фанат натурального меда и дикой природы? Странный тип. Вроде, добрый, а палец в рот не клади. И глаза разные — один черный, другой синий, а ногти на руках вообще зеленые. Я и не знала, что так бывает. У людей, в смысле.

— И паутина в бороде... — буркнул Мирон, придумывая уклончивый ответ. — Привыкай, Даш, тут много любопытного народца.

Она что-то грустно проворчала себе под нос, а потом вздохнула и улыбнулась, глядя в запыленное окно с присохшим стрекозиным крылышком. И Мирону вдруг искренне захотелось, чтобы Демид не сразу согласился на обмен, а с недельку покочевряжился.

Жалко было расставаться с девчонкой так скоро. Забавная. Безобидная. И вовсе не дурнушка, если вблизи рассмотреть. А еще вопросы наивные задает, не серьезные вопросы, совсем далекие от темы космического топлива и исполнения желаний.

(продолжение следует)