Предложение

Вышедшие в декабре 1867-го года первые три тома «Войны и мира» и последовавшее Рождество принесли в Ясную Поляну нескончаемую череду гостей, спешивших поздравить хозяев. Лев Николаевич сиял. Софья Андреевна, забыв об усталости, встречала приезжающих, заказывала в Туле провизию, бранила сбивавшуюся с ног прислугу. Наняла двух секретарей, дабы отвечать на многочисленные письма, телеграммы и carte postale.
Только в середине февраля, когда страсти немного поутихли, Толстые смогли позволить себе передышку и предаться кратковременному безделью...
Позавтракав, Лев Николаевич, в шлафроке с шёлковыми кистями устроился на диване в гостиной. Набил любимую, на длинном десятивершковом чубуке, трубку. Раскурил и, выпустив клуб дыма, блаженно прикрыл глаза.
Софья Андреевна, воздев на нос очки, взялась листать свежие газеты.
— «Голос» пишет, — прочла она, — «сочинение графа Толстого расходится быстро, так что вскоре придется приступить ко второму изданию».
Лев Николаевич, окутанный табачным облаком, удовлетворённо кивнул.
— Далее отмечают, — продолжала супруга, — «Желательно, чтобы цена издания была доступна и для небогатых классов, а то многие жалуются на дороговизну романа».
— Пока не догадываются, — усмехнулся Толстой, — что четвёртый том будет ещё дороже. Вместе с шестым же цена достигнет десяти рублей.
— Готова держать пари, — берясь за следующую газету, сказала Софья Андреевна, — купят и за десять.
За окнами зазвенели бубенцы, заскрипел снег под полозьями саней. Донеслись голоса нескольких человек, и вскоре в дверях появился Мартынов, отставной солдат, воевавший под командованием графа в Крымскую кампанию. Случайно встреченный Львом Николаевичем, он был узнан, обласкан и принят на службу в качестве работного мужика. Однако в скором времени превратился в некое подобие ординарца.
— Гость к вашему благородию, — громко, по-армейски, отрапортовал он. — Просит принять.
— Соня, — недовольно простонал Толстой, откладывая трубку, — разве сегодня кого-то ждём?
Софья Андреевна в ответ озадаченно развела руками.
— Зови, — обречённо решил граф, вставая с дивана.
Нежданный посетитель оказался румяным господином лет двадцати пяти, одетым в отлично пошитый костюм английского сукна. Завитой, по последней моде, с аккуратно подстриженными усиками он выглядел вполне презентабельно, если бы не крупная золотая заколка для галстука, цепочка часов, украшенная множеством брелоков и массивный перстень с рубином на мизинце.
— Иван Прокопьевич Куров, — отрекомендовался гость. — Промышленник.
— Прошу, — чуть поклонился Лев Николаевич, указывая на стул.
Сев, юный Иван Прокопьевич немедленно заговорил о «сверхъестественном наслаждении», посетившем его при прочтении новой «книжки» графа.
Услышав «книжка», Толстой чуть поморщился, но тотчас сменил гримасу на благосклонную улыбку.
Гость ещё некоторое время превозносил творчество Льва Николаевича, обильно пересыпая речь оборотами, вроде, «умудрённость слов», «зорко подглядено» и «чувственность моментов».
— Весьма признателен, — сухо поблагодарил Толстой.
Далее Иван Прокопьевич перешёл к цели визита, поведав, что намерен построить в Туле винокуренный завод, который будет производить водку небывалой чистоты и вкуса. Недавно же, узнав об успехе «Войны и мира», его посетила блестящая мысль. Объединиться со знаменитым земляком!
— Незамедлительно мною была придумана наклейка на бутылку, — сияя улыбкой, горячо говорил Иван Прокопьевич. — Слева сцена с Бородинского поля, что означает «Война». Справа — бал, что соответствует «Миру». Смекаете? Водка одинаково потребна человеку и в сражении и в дни покоя. По центру же помещён ваш портрет, а внизу надпись — «Война и мир». Каково, а?
Лев Николаевич, закашлявшись от неожиданности, посмотрел на супругу. Софья Андреевна взглядом молча указала на дверь.
— Заманчиво, — ответил Толстой. — Непременно обдумаю ваше предложение.
Встал, давая понять, что разговор закончен.
— Эй, кто-нибудь, — позвала Софья Андреевна, — проводите гостя.
— Я не сказал, — заторопился Иван Прокопьевич, завидя входящего Мартынова, — о причитающемся вам вознаграждении.
— В случае согласия, обязательно обсудим, — кивнул граф.
— Уверяю, речь идёт о немалых деньгах. Очень больших!
— Нравится мне в деревне то, — сердито сказал Мартынов, беря гостя за локоть, — что там дурака издали видно. Борода и волосья всклокочены, шапки нет, случается и порты мокрые. Сразу ясно, что дел с ним иметь не надо. А с городским дураком сначала разговоры разговаривать приходится. Под чужой личиной научились прятаться, шельмецы.
Иван Прокопьевич, попытался было высвободиться, но тщетно. Бесцеремонно влекомый суровым Мартыновым он был выпровожен из дома и усажен в сани.
— Не пойму, как такая мысль вообще может прийти в голову? — недоумённо обратился к супруге Толстой, когда гость покинул гостиную.
— И какова самонадеянность! — подхватила та. — Нет бы, подобное предложение пришло от поставщика Двора Его Императорского Величества.
— И что тогда?
— В этом случае, — Софья Андреевна, прикрыла глаза, подсчитывая в уме, — я бы настаивала на отчислениях с продаж.