Восковый исправдом
Из автоцикла Прогулки с Пеликанамищщщ
Сижу и отрицаю. Отрицаю «всё» италианское, особенно ресторации сорта «феличита». С британских ещё, приснопамятных похождений – отрицаю. Отрицаю и полагаю, что италианские макароны испортили нашего Гоголя. Радуюсь неудаче побега Пушкина из Одессы на пироскафе. Куда? В Италию! Делаю исключение для изделий италианских художников всех художеств да сапожников всех сапожеств. Но вот же – сидим с почтенным профессором Паоло Нори на весёлых руинах Милана, некогда славного постановкой «Райского пира», с декорациями Леонардо-флорентийца, с небесным сводом в виде разъятого яйца с вызолоченным желтком, а мы, как ни в чом ни бывало, свистим себе в непроваренные макаронины. Отсвистевшись, и просчитавши – сколько фунтов воска потребуется для изготовления видимых звёзд литературы, принимаемся: я, по молодечеству – слушать; Паоло, по старшинству хозяйства – вещать.
- Мне действительно нравятся маргиналы, – говорит профессор, а я догадываюсь о причине его появления в моём балаганчике и начинаю подозревать, что синьор Нори имеет синевато-феодальный австрийский, германский, глубоко зарытый гейдеггеровский корень. – А что касается авторов, – продолжает Паоло, – которых вдруг объявляют сверхважными фигурами, цитатами из произведений которых пестрят книги и газеты и пересыпаны разговоры, модных авторов, на которых все, так сказать, подсаживаются…
Профессор делает паузу, в глазах его пляшут огоньки тарантеллы, я понимаю знак, и начинаю натужно свистеть в патрон макаронины, как в детстве свистел в настоящие патроны калибра семь-сорок пять.
Профессор благосклонно аплодирует и продолжает:
- … то окажется, что это подавленные, измученные, издёрганные люди, уязвимые и нездоровые, сидящие на таблетках (я привстаю, заглядываю под пятую точку: таблеток нет; делаю стойку на руках, дрыгаю на воздухе ногами, демонстрируя здоровье и пяточную неуязвимость), говорят неохотно, от них можно услышать две-три мысли, которые они бесконечно повторяют, как попугаи; они кажутся слабоумными, но, скорее всего, так только кажется, возможно, сейчас просто тяжёлый период, нужно набраться терпения, подождать лет тридцать, а потом, если копнуть поглубже, возможно, и удастся понять, что они хотели сказать, когда опьянение ими уже останется в прошлом, минует даже фаза похмелья; и вот тогда, протрезвев, можно услышать их прямую речь, безо всякой герменевтики; на этом предлагаю закрыть скобку и завершить абзац, который и так слишком затянулся.*
Из недр по накладные уши, закладные пейсы и хаджевые бороды механизированной Британии выходит-входит вечный большевик – в шляпе над усиками и весь по-парижски подкованный – язвоглазый Евгений Замятин, – сам, потому в присутствующих, за отсутствием Горького, не нашлось массы желающих поносить его, тем более на руках.
- Я боюсь, что настоящей литературы у нас не будет, пока мы не излечимся от какого-то нового католицизма, который не меньше старого опасается всякого еретического слова. А если неизлечима эта болезнь – я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: ее прошлое… Я так и писал в своё время: я боюсь. Страшная заметка написалась, сотню лет тому, со страху перед юркими авторами, неусыпно следящими за злобой дня. За добром бы следили: добро – вечно.
Усмехаюсь перепетому Флойдами Замятину, наблюдая его в нуль среза макаронины:
- Welcome to the Machine, к стенке! Слежка за добром до добра не доводит. Это изнанка слежки за злом из зла. На чӧм мир и стоит. Но и нечего, брателло, бояться: прошлое всегда было, есть и будет исправимо. И будущее тоже. В нуль со свистком.**
Мы с мессиром Паоло свистим: началось представление, которое Леонардо да Винчи назвал «Плутоновым раем». Пересказывать не стану – вывешу вырезку из миланской газеты:
«Гора, состоявшая из двух половин, вдруг раздвигалась, а внутри обнаруживалось царство Аида. “Когда Плутонов рай распахнется, покажутся двенадцать чертей, они будут играть на двенадцати котлах – как бы отверстиях, ведущих в преисподнюю, – издавая адский шум, – писал Леонардо. – Здесь будет Смерть, будут фурии, пепел, множество плачущих голых детей и живые языки пламени разных цветов”. За этим следует лаконичная сценическая ремарка: “Потом – танцы”».
Вот так всегда: танцы – потом.
Недавно было иначе: «Ну, а девушки? А девушки потом».
После парада с танцами. С бубном изобретения чадолюбивого Леонардо.
Гадаю – а голых детей кто-нибудь оденет, обует, накормит, обмиланит, наконец?
* Паоло Нори, «Невероятная жизнь Фёдора Михайловича Достоевского. Всё ещё кровоточит». М., 2024. С. 117.
** Прочлось:
«Исследователи из Нью-Йорка провели эксперимент и сумели “перевернуть электромагнитную волну во времени”. Волны могут двигаться назад во времени, как будто кто-то нажал кнопку “перемотки” для Вселенной. Это звучит как сценарий научной фантастики. Однако исследование в Исследовательском центре передовой науки CUNY, США, подтверждает: подобные явления не просто возможны, а уже зафиксированы в лабораторных условиях.
Тем временем другая группа ученых – нейрофизиологи из Франции и Нидерландов – обнаружила: нечто подобное описанному эксперименту уже происходит в мозгу человека».
Льюис Кэролл обнаружил это задолго до:
- А-а-а-а! – кричала Королева. – Кровь из пальца! Хлещет кровь!
- Что случилось? – спросила Алиса, как только Королева замолчала, чтобы набрать воздуха в легкие. – Вы укололи палец?
- Еще не уколола, – сказала Королева, – но сейчас уколю! А-а-а!
- Когда вы собираетесь сделать это? – спросила Алиса, с трудом сдерживая смех.
- Сейчас буду закалывать шаль и уколю, – простонала бедная Королева. – Брошка отколется сию минуту! А-а-а-а!..
А-а-а-а. Для чего Кэроллу не дали Нобеля за нейро и физио и за логию?
Вот так – всё в мозгу. Или в мозге?