Жил-был я (часть II)

Апостол перестал тереть ключ, медленно поднял на меня взгляд и тяжело вздохнул, убирая замшу в карман туники.
— Что, следователь Матвей надымил тебе в лицо и признался в собственной профнепригодности?
— Хуже! — я торжествующе оперся на стойку. — Он признался, что моя смерть — это процессуальный костыль. Мой грех не доказан. Я иду в Рай не по заслугам, а по дефолту! Из-за вашей презумпции праведности. Следовательно, изъятие моей души из физического тела было неправомерным. Я требую аннулировать мою смерть, вернуть меня на Землю немедленно и продолжить расследование!

Петр посмотрел на меня. Потом на часы. Потом снова на меня. В его взгляде читалось искреннее, глубокое недоумение человека, которому только что попытались продать снег посреди зимы.

— Дай-ка я проясню ситуацию для протокола, Гена, — медленно, разделяя каждое слово, произнес он. — Тебе выдали бесплатный, ничем не ограниченный пропуск в место абсолютного, вечного счастья. Без очередей, без налогов, без пробок. А ты хочешь написать жалобу, чтобы у тебя этот пропуск отобрали и засунули обратно в твое бренное тело с переломанными об автобус ребрами?
— Именно! — кивнул я. — Потому что этот пропуск выдан незаконно. Это нарушение моих прав на справедливое судебное разбирательство!
— Гена, ты дурак? — просто спросил Петр.

Я оскорбленно выпрямился, поправляя галстук.
— Я человек принципов!
— Ты человек с перегретым юридическим мозгом, — отрезал Петр, тяжело поднимаясь с кресла. Ключи на его поясе угрожающе звякнули. — Ты хоть понимаешь, чем рискуешь? Ну, допустим, созову я трибунал. Допустим, мы отменим твою смерть. Вернешься ты на землю к своей жене. А дальше что?
— Куплю ей пряники. Медовые. И буду жить дальше по закону!
— Жить он будет, — усмехнулся в бороду Апостол. — А завтра ты поскользнешься на банановой кожуре. Или поперхнешься своим пряником. Ты снова умрешь, Гена. Люди имеют свойство умирать, это их базовый функционал. И вот тогда ты снова попадешь сюда. Но к тому времени Матвей, у которого ты сегодня выпил всю кровь, раскопает твое дело до самого дна. И если он найдет твой грех — а он найдет, раз уж так в тебя вцепился, — ты полетишь прямиком в Ад. Навечно. Без права на апелляцию.

— Меня не пугает ваша пенитенциарная система, — усмехнулся я, складывая руки на груди. — Если я буду виновен — я понесу наказание. Но я знаю, что чист. Моя совесть так же прозрачна, как моя налоговая декларация.
— Чист он, — покачал головой Петр. — Гена, ты даже не представляешь, от чего отказываешься и куда рвешься. Ты думаешь, Ад — это просто изолятор временного содержания, где плохо топят и не кормят завтраком? Полагаешь, это место с легким нарушением санитарных норм?

Петр долго смотрел на меня. Его лицо вдруг стало очень серьезным, а в глазах мелькнула та самая древняя, нечеловеческая мудрость, с которой не поспоришь ни одним кодексом.

— Хорошо, юрист, — тихо сказал он. — Ты хочешь суда — ты его получишь. Я созову трибунал к пяти утра. Но у тебя есть еще пара часов. Сделай мне одолжение. Прежде чем ты официально поставишь подпись под отказом от Рая и выставишь свою душу на кон... сходи на экскурсию.
— Куда?
— В Ад. На Котлы для скряг посмотри, например — Петр махнул рукой в сторону коридора за лифтами, который, клянусь, еще секунду назад там не существовал. Оттуда тянуло жаром и запахом жженой резины. — Посмотри, как отбывают наказание. Поговори с ними. Почувствуй атмосферу. Если после этого ты вернешься и скажешь, что всё еще готов рискнуть — воля твоя. Я дам делу ход.

Я посмотрел на лифты. Оттуда доносилось глухое, ритмичное бульканье. Мой внутренний адвокат протестующе пискнул, но профессиональное любопытство взяло верх.

— Договорились, — сухо ответил я. — Я проведу инспекцию условий содержания в вашем так называемом Аду. Уверен, это только укрепит мою позицию.

Развернувшись на каблуках, я уверенно шагнул в темноту. Петр проводил меня взглядом и что-то тихо пробормотал себе под нос. Кажется, это было: «Господи, дай ему сил не свариться в собственном соку раньше времени».

Глава 6. Котлы для скряг

Коридор, ведущий в Ад, оказался на удивление чистым. Я, признаться, ожидал увидеть сталактиты, потеки раскаленной лавы и услышать классический скрежет зубовный. Но вместо этого путь освещали тусклые энергосберегающие лампочки, а пахло здесь как в захудалой муниципальной бане — сыростью, перегретым железом и застарелой обидой.

Над массивной металлической дверью гудела неоновая вывеска: «Сектор 4. Котлы для скряг. Осторожно: высокое напряжение собственничества».

Я толкнул дверь и оказался в огромном, затянутом густым паром ангаре. То, что я увидел, заставило моего внутреннего юриста поперхнуться всеми своими кодексами разом.

Котлы действительно были. Огромные, чугунные, они стояли ровными рядами, и в них бурлила мутная, серая вода. Но вокруг не было ни одного черта с вилами. Никакой охраны. Никаких надзирателей с кнутами. Более того, к каждому котлу была приставлена удобная, широкая алюминиевая стремянка, а на стенах аккуратно висели пушистые махровые халаты и светились зеленые таблички с надписью «ВЫХОД».

В одном из ближайших котлов, по шею в кипятке, сидел щуплый мужчина. Его лицо мучительно раскраснелось от жара, он тяжело и со свистом дышал, но при этом судорожно прижимал к груди старую бухгалтерскую книгу, чудесным образом не размокавшую в воде.

Я подошел поближе, стараясь не наступить в натекшую лужу.
— Прошу прощения, — вежливо обратился я, перекрикивая бульканье. — Я здесь с инспекцией. Скажите, почему вы сидите в кипятке? У вас же лестница прямо перед носом!

Мужчина открыл один безумный глаз и с подозрением уставился на меня.
— Еще чего! — проскрипел он голосом, похожим на звук несмазанной дверной петли. — Вылезти? Чтобы они забрали мое место? Я за этот котел, между прочим, заплатил четырьмя сотнями лет безупречных накоплений!
— Кому заплатили? — опешил я, оглядываясь. — Здесь же никого нет!
— Себе заплатил! Своей кровью и потом! — огрызнулся мужчина, прижимая амбарную книгу еще крепче. — Я мистер Смит. Я при жизни жене на колготках экономил, детям мороженое только по большим праздникам покупал, сам тридцать лет в одном пальто ходил! Я сколотил состояние! А потом мои неблагодарные наследнички спустили всё за два года на яхты и казино! Мой гнев — это всё, что у меня осталось. Это мой капитал! Если я вылезу из этого кипятка, значит, я их простил. А простить — значит, списать убытки. Ни за что! Пусть я сварюсь, но свою правоту не отдам!

Я стоял как вкопанный. Пар обжигал лицо, но по спине у меня пробежал неприятный, липкий холодок.

Я огляделся. В соседнем котле грузная женщина монотонно перечисляла вслух все случаи, когда соседи не вернули ей долг в пару центов. Чуть дальше старик кипел, наотрез отказываясь выбросить из котла невидимый мусор, который он собирал всю жизнь.

У меня создалось впечатление, что Двери Ада были заперты изнутри.

Эти люди варились в собственном соку, потому что сами держались за свои обиды, жадность и уязвленное эго. Никто их не наказывал — они сами себе были палачами, вцепившимися в свои грехи, как в самую дорогую частную собственность.

«Абсурд, — подумал я, нервно поправляя воротник пиджака.»

Я попытался воззвать к логике мистера Смита:
— Послушайте, ваш гнев не приносит дивидендов. Вы терпите колоссальные убытки в виде физической боли, не получая взамен никакой компенсации. Вылезайте! Вон халат висит. Подадим апелляцию, обжалуем...
— Пошел вон! — взвизгнул Смит и плеснул в меня кипятком. Благо, вода испарилась, не долетев до моего безупречного костюма. — Мое! Мой котел! Моя боль! Не отдам!

Я брезгливо отшатнулся. В горле пересохло. Смотреть на это добровольное безумие было невыносимо.

«Ну уж нет, — сказал я себе, разворачиваясь и направляясь к выходу. — Я не такой. Я рационален. Мои принципы основаны на букве закона и здравом смысле, а не на слепой жадности. Мне эта психотерапевтическая богадельня не грозит».

Вернувшись в мраморное лобби отеля «Апостол Континенталь», я обнаружил, что гигантские часы показывают ровно пять утра. До открытия врат оставался всего один час.

Петр сидел за стойкой. Перед ним лежала пухлая серая папка с моим делом — та самая, на которой стоял гриф «Засекречено». Апостол вопросительно поднял на меня глаза.

— Ну как? — тихо спросил он. — Насмотрелся? Передумал?

Я подошел к стойке, оперся на нее обеими руками и посмотрел Петру прямо в глаза. Мой голос звучал твердо и безапелляционно.
— Насмотрелся. Ваш Ад — это не место наказания. Это клуб по интересам для тех, кто не в состоянии расторгнуть невыгодный контракт с собственными комплексами. Они сидят там абсолютно добровольно.
— Именно, — медленно кивнул Петр. — А ты уверен, что у тебя нет такого же контракта?
— Абсолютно, — я гордо выпрямился. — Мой разум холоден. Я не цепляюсь за глупые обиды, я требую справедливости. Меня не пугают ваши котлы, потому что я в них просто не залезу по причине высокой правовой осознанности. Я в здравом уме и твердой памяти обжалую свою смерть и требую возвращения на Землю, так как грех мой не доказан, а путевка в Рай выдана незаконно!

Петр долго молчал. В тишине лобби было слышно лишь мерное гудение световых часов. Затем Апостол тяжело поднялся, взял связку ключей и положил тяжелую ладонь на мою папку.

— Воля твоя, Гена, — голос Петра прозвучал гулко, словно раскат грома вдалеке. — Ты сам этого захотел. Высший Суд ждет. Пойдем. Будем искать твой грех.

Глава 7. Суд

Зал Высшего Суда Небесной Канцелярии напоминал гибрид античного амфитеатра и актового зала в районной администрации. Вместо облаков и поющих херувимов здесь стояли массивные дубовые столы, пахло сургучом, а за судейской кафедрой восседала тройка глубоко уставших ангелов. Их крылья были помяты, а нимбы светились тусклым, энергосберегающим светом.

Петр, исполняющий роль судебного пристава, молча положил мою папку на стол перед председательствующим — седым архангелом в роговых очках, который то и дело тер переносицу.

— Слушается дело Геннадия, — глухо произнес архангел, открывая папку. — Истец оспаривает факт собственной кончины на основании… процессуальных нарушений при распределении в Рай. Вы серьезно?
— Абсолютно, Ваша Честь, — я уверенно шагнул к трибуне. Мой внутренний оратор расправил плечи. Это был мой звездный час. — Ваше ведомство, в лице Отдела нераскрытых грехов, не смогло доказать ни одного состава преступления за всю мою земную жизнь. В связи с этим ко мне была применена так называемая «презумпция праведности», и я был отправлен в Рай по умолчанию.

Ангелы переглянулись. Сидящий слева, с тонкими, аристократичными чертами лица, сложил руки домиком и с легким интересом посмотрел на меня.
— И вы считаете это несправедливым, Геннадий? — мягко спросил он. — Большинство душ приняли бы этот дар с благоговением.
— Я мыслю категориями права, а не слепой удачи, — парировал я, опираясь на трибуну. — Рай не может быть местом для складирования душ, чьи дела вы не смогли расследовать должным образом! Изъятие меня из физического тела без доказанной вины или святости — это юридический нонсенс. Я требую аннулировать этот акт и вернуть меня на Землю немедленно!

Председательствующий архангел не стал перебивать. Он снял очки, медленно протер их краем белоснежного рукава и посмотрел на Петра. Апостол стоял у стены и смотрел в пол.

— Скажите, Геннадий, — вступил в разговор третий ангел, сидящий справа. Его голос звучал почти ласково. — В вашей земной жизни вы часто сталкивались с… некомпетентностью?
Я хмыкнул. Вопрос был в самую точку.
— Постоянно. Начиная от пробок на дорогах, созданных бездарными градостроителями, заканчивая магазинами, нарушающими элементарные санитарные нормы. Люди ленивы и нелогичны.
— И вы, разумеется, всегда знали, как поступить правильно? — уточнил левый ангел, делая какую-то пометку в блокноте.
— Безусловно! Я юрист. Моя работа — видеть изъяны в системе. И сейчас я вижу зияющую дыру в вашей небесной бюрократии. Следователь Матвей оказался бессилен перед моей аргументацией. Ваш Архивариус — обычный клерк.

Боковым зрением я заметил, как Петр тяжело вздохнул и уткнулся лицом в широкие ладони. Он покачал головой. Но меня было уже не остановить.

— Я доказал, что ваша система не идеальна! — мой голос гремел под сводами зала. — Высшая Справедливость дала сбой. И я — тот единственный человек, который не просто заметил это, но и заставил вас созвать трибунал.

В зале повисла звенящая тишина. Три ангела смотрели на меня. И вдруг я увидел, как уголки губ председательствующего едва заметно дрогнули, складываясь в тонкую, почти невидимую улыбку. Левый ангел удовлетворенно кивнул и закрыл свой блокнот. Правый — понимающе прикрыл глаза.

Они не злились. Они не были повержены. Они выглядели так, словно только что успешно завершили сложнейший математический расчет.

— Что ж, Геннадий, — медленно произнес председательствующий архангел. — Ваша аргументация действительно исчерпывающая. Вы доказали нам, что вы умнее следователя. Умнее архивариуса. И, несомненно, умнее всей нашей многовековой системы.

Он взял в руки массивный деревянный молоток. Петр у стены зажмурился, словно ожидая удара хлыста.

— В таком случае, нам не остается ничего иного, кроме как признать вашу абсолютную правоту, — голос судьи стал металлическим, резонирующим. — Вы правы. Вы совершенны в своем понимании законов. Прецедент подтвержден. Иск удовлетворить. Смерть аннулировать. Душа Геннадия...

И тут меня прошиб ледяной пот.

Мгновение назад я испытывал колоссальный, почти наркотический прилив триумфа. Я утер нос самой Вечности. Я победил. Но, глядя на эту тихую, совершенно лишенную злобы или обиды улыбку ангелов, я вдруг почувствовал не радость, а подкатывающую тошноту.

Мой взгляд упал на мои собственные руки, вцепившиеся в края деревянной трибуны с такой силой, что побелели костяшки.

Перед моими глазами вспыхнуло раскрасневшееся лицо мистера Смита из нижнего сектора. Того самого, что сидел в кипятке, точно так же судорожно прижимая к груди свою амбарную книгу, насмерть боясь расстаться со своей драгоценной «правотой». Я вспомнил, с каким высокомерием смотрел на него пару часов назад.

А чем я сейчас отличался от него? Ничем. Я затеял этот суд не ради жены и не ради справедливости. Я стоял здесь, готовый перевернуть вверх дном небесную канцелярию, только ради того, чтобы доказать Вселенной: я умнее. Я безупречен. Моя юридическая броня, которой я прикрывался всю жизнь, не была защитой. Она была моим собственным персональным котлом. И я сам, добровольно, с гордо поднятой головой, в него залез.

Я сказал Петру, что я человек чести. Что если за мной есть вина — я приму наказание. И сейчас, в секунду своего величайшего, абсолютного триумфа, я впервые в жизни ясно увидел свой грех. И справедливость требовала, чтобы я перестал прятаться за параграфами.

— Стойте.

Я сам не понял, как это слово вырвалось из моего пересохшего горла. Судья замер с занесенным молотком. Петр резко открыл глаза и удивленно повернул ко мне голову.

— Геннадий? — председательствующий вопросительно изогнул бровь. Улыбка исчезла с его лица, сменившись пристальным, пронизывающим взглядом. — Вы хотите что-то добавить к протоколу?
— Да, — мой голос вдруг стал тихим и хриплым. Я опустил руки, отпуская края трибуны. — Я хочу сделать чистосердечное признание. Следователь Матвей был прав.

По залу прокатился легкий шорох. Петр у стены выпрямился, подавшись вперед.

— У меня есть грех, — продолжил я, горько усмехнувшись. — Огромный, черный, как смола. Я так боялся быть обычным, несовершенным человеком, что выстроил вокруг себя идеальную тюрьму. Я презирал людей в пробке. Я презирал продавщицу в магазине. Я даже сейчас, стоя перед Вечностью, умудрился смотреть на всех вас свысока.

Я перевел дух. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как гудят световые нимбы.

— Это... — мой голос вдруг дрогнул, и я с трудом сглотнул вставший в горле ком. — Это гордыня. Самая обыкновенная гордыня.

Я замолчал, чувствуя, как трещит по швам моя безупречная защита. Я ведь только что был готов спрыгнуть в Преисподнюю. Готов был отказаться от Рая, от шанса вернуться к жене, от самого себя — лишь бы доказать Вечности, что я умнее всех. Какая потрясающая, эталонная глупость.

— Грех доказан, Ваша Честь, — прошептал я, уже не глядя на ангелов. 

Мой внутренний адвокат поперхнулся и навсегда вышел из зала суда. Приговор я вынес себе сам.

Ангелы за судейским столом переглянулись. Председательствующий архангел аккуратно, без стука, опустил молоток на подставку.

— Я отзываю иск, — спокойно сказал я. — Процедура была верной, ошибся только пункт назначения. Прошу прощения за потраченное время.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и пошел к выходу. Когда я проходил мимо Петра, он смотрел на меня так, будто хотел сказать «зря ты меня не послушал Гена». Я лишь виновато улыбнулся апостолу.

— Ты куда? — хрипло спросил он.
— В Ад, Петя, — ответил я. — Пойду подберу себе котел по росту. Закон есть закон.

Я толкнул тяжелые дубовые двери зала суда и вышел в коридор. 

Глава 8. Рассвет

Дорога до Ада заняла больше времени, чем я рассчитывал. Ведь я не знал куда нужно идти. Но шаг за шагом мне становилось всё легче. Юридическая спесь выветрилась, уступив место простой ясности. Я шел сдаваться и чувствовал, что поступаю абсолютно правильно.

Когда я подошел к массивным створкам Ада и потянулся к ручке, то вдруг заметил кусок картона, примотанный скотчем: «РАБОТАЕМ ТОЛЬКО НОЧЬЮ».

Я бессильно опустился на скамейку. Опоздал. Я умудрился опоздать даже в Ад.

Вскоре из-за угла появился Петр. Он протянул мне бумажный стаканчик с кофе и сел рядом.
— Знаешь, Гена, — задумчиво произнес он. — Ты первый, кто через суд выбил себе путевку обратно на Землю, а потом добровольно прибежал к закрытым дверям Преисподней.
— Я гордец, Петр. И я должен понести наказание. Подожду, пока откроются.

Апостол тихо рассмеялся:
— Не там стоишь, юрист. Как только ты добровольно признал свою Гордыню и отказался от желания быть всегда правым — ты её усмирил. Гордыня сгорела. Теперь тебе точно в Рай.
— Так... значит, я иду в Рай?
— Нет, — Петр хитро прищурился. — Ты же суд выиграл! Постановление о возврате твоей души подписано. Придется тебе возвращаться. Поживешь еще.

Из-за спины Петра бесшумно вынырнули две фигуры в строгих белых костюмах.
— Процедура, Гена, — пробормотал Петр. — Не можем же мы отпустить на Землю юриста, который знает, как тут всё устроено. Они сотрут тебе память.

Два ангела плавно взмахнули крыльями. В лицо мне ударил свежий ветер.
— А, понятно... — только и успел выдохнуть я, проваливаясь сквозь белоснежные облака.

Я с трудом разлепил веки. Надо мной плыл белый больничный потолок, а где-то сбоку ритмично пикал монитор. Тело казалось чугунным.

Рядом с кроватью сидела жена. Увидев, что я открыл глаза, она порывисто выдохнула, и на её уставшем лице отразилось невероятное облегчение.
— Господи, ну и напугал же ты меня, Гена. Как ты? — с теплотой и дрожью в голосе спросила она, осторожно сжимая мою руку.

В голове было пусто и на удивление легко. Никаких сложных юридических конструкций, никаких мыслей об оферте, СанПиНе и ответственности сторон. Я посмотрел на её родное лицо и вдруг понял, что совершенно не хочу умничать.

— Живой, — тихо сказал я и слабо улыбнулся. — Прости. Я не купил пряники.

Она шмыгнула носом и рассмеялась сквозь слезы:
— Плевать на пряники. Врачи сказали, ты буквально с того света вернулся. Что-нибудь помнишь?

Я посмотрел на больничный потолок. Где-то на самом краю сознания скользнула смутная, абсурдная мысль про бородатого администратора и кипящие котлы со стремянками. Она тут же испарилась, оставив после себя лишь теплое чувство умиротворения.

— О том свете? Не знаю, — я пожал плечами, нащупывая её ладонь. — Наверное, ангелы стерли мне память и отправили обратно.

Я произнес это как глупую шутку, а жена фыркнула, потому что не любит такого рода шутки. Потом она прижалась щекой к моей руке и сказала:

— Вот и хорошо, что отправили обратно. Ты мне здесь очень нужен. А они там и без тебя справятся.

Я закрыл глаза. В кои-то веки сегодняшний день казался мне отличной идеей, которую совершенно не требовалось усложнять.