Последняя весна

Пушок сидел в коридоре захудалой питерской коммуналки на Дыбенко. Время тянулось невыносимо долго. Хозяин Валька, напившись в очередной раз, выгнал Пушка из комнаты.

— Глаза бы мои тебя не видели, шарпей недоделанный! — шипел хозяин, выпихивая кота и захлопывая за ним дверь.

Пушок не уходил. Подергивая огромными ушами, он прислушивался к звукам за дверью, питая слабую надежду, что хозяин одумается и впустит Пушка обратно. Коту не нравилась эта новая реальность и эти новые звуки за дверью родной комнаты. Звяканье бутылок сменялось перебранкой Вальки с телевизором.. То и дело скрипел дощатый пол под протертым линолеумом, затем слышались надрывистые рыдания. Они продолжались до тех пор, пока не наступала тягостная тишина, по которой Пушок понимал, что дверь ему откроют не скоро. Возможно, поутру, когда хозяин проспится. Коту ничего не оставалось, как равнодушно разглядывать причудливые паутинные фигуры под холодильником.

Весна была в разгаре, и из распахнутой на кухне форточки тянуло приятной сыростью оттаявшей земли. Пушку всегда нравились весенние запахи. Но не в этот раз. Он вспоминал, что в той, хорошей жизни, тоже была весна. Была жива Таня и счастлив Валька. Они планировали перебраться из коммуналки в тихое семейное общежитие. Туда, где сквозь чистые окна на общей кухне видно ясное небо и полоски от самолетов. Туда, где нет этих мерзких насекомых, чей хитиновый покров трещит под тапками соседа Иваныча, алкаша в третьем поколении. Там и запахи, должно быть, разнообразнее здешнего душка плесени и прелых тряпок.

***

Тот субботний день начался, как обычно. Валька гладил полусонную Таню. Расслабленную, мягкую, нагую. Целовал ее в острие лопаток, проходился мягкими пальцами вдоль позвонков, отчего Таня всегда подрагивала. Особое внимание Валька уделял ямочкам Венеры у крестца. Как же они сводили его с ума! Он целовал их, вдыхал носом, гладил. Потом Валя любил эту мурчащую кошку. Жадно. Она змеилась под ним, бесстыдно раздвигая колени, и что-то шептала ему своим распухшим ртом. В такие моменты Валька будто воспарял, проваливаясь в ее тесную пропасть. Таня была так чиста в этом стремлении их тел друг к другу!

Пушку нравилось наблюдать за этим утренним таинством, когда солнечные лучи огнистыми каплями играли на Таниной молочной наготе. Из всей палитры «запахов любви» Пушок выделял только её, Танин. Кот остро чувствовал этот запах, когда она вставала со смятых простыней и подходила к нему, чтобы почесать за ушком и погладить кожные складки на мордочке.

— Сладкий мой Пушище, сладкий мой котище, — приговаривала она, сгребая кота в охапку и прижимая к груди, танцевала. — Собирайся, котик, нас ждут великие дела!

В тот день Пушку назначили плановую вакцинацию. Поэтому сразу после завтрака Таня со сфинксом отправились в ветклинику, а Валька уехал доделывать деревянные стеллажи для их комнатки в общежитии, в которое им предстояло переехать совсем скоро. Был не по-питерски ясный день. Таня выглядела такой лучистой, будто состоящей из этой солнечной красоты. Пушок всю дорогу любовался ей, вдыхал её запах и наслаждался этой близостью. Произошедшее минутой позже очень долго не вмещалось в его маленькой котовьей головке. Острая боль в правом глазу. Интенсивный запах крови и случившейся беды.

Очнулся Пушок в ветклинике. На стерильный и холодный мир операционной он теперь взирал одним единственным глазом. Область второго состояла из сплошной пульсирующей боли. В голове — обрывки того дня. Запах горелой резины и крови... Таня... Она лежит на тротуаре в какой-то неестественной позе, ее пшеничные локоны рассыпаны вокруг головы. С одной стороны они запачканы густой темной кровью. Над ней склоняются люди. Склеивая разрозненные картинки в одно целое, Пушок ощутил себя в тугом свивальнике из тревоги и тотального одиночества. И не пошевелиться. Он один. Совершенно один.

За любимым Таниным сфинксом Валька пришел только через неделю. Он почернел от горя. В буквальном смысле. Нижняя часть лица темнела из-за отросшей и торчащей в разные стороны щетины. Глаза ввалились. От него плохо пахло, как от соседа по коммуналке Иваныча. И еще чем-то совершенно новым. Он тогда еще не знал, что этим незнакомым запахом теперь будет пропитана вся его жизнь. Жизнь после. Это был запах отчуждения.

В коммуналке на Дыбенко потянулись долгие минуты, часы, дни, недели новой жизни. Первые пару недель хозяин вообще забывал кормить Пушка, и он перебивался чем придется: хвостом селедки, завалившимся под стол и прилипшим к засаленному полу, разбухшими пельменями, которые однажды не доел Иваныч со своими дружками. Иногда приходилось перебиваться водой, иногда — закатившейся под стол хлебной коркой.

Потом к Вальке начала приходить женщина. Намного старше его. Он называл ее Шмарой. Она приносила Пушку пакетики с мягким кормом, и это казалось ему просто королевской едой, которую он не жевал, а сразу проглатывал. А потом, как это обычно бывает после голодухи, страдал от распирающих болей в брюхе. Иногда, когда Валька с женщиной сильно напивались, она оставалась у него до утра. И те утра начинались совсем иначе, чем с Таней. Он не гладил и не любовался ею, не любил. Он впихивал ей полувялого в рот со словами: «Соси, шмара, соси». И та шамкала его плоть беззубым ртом, пыхтела, давилась слюной. Теперь запахи в комнатке хозяина стали совсем другими. Там царило амбре тухлой рыбы и подкисшей простокваши. Пушка от них воротило, а может, и не от них, а от непереварившейся дешевой еды из пакетиков, которые приносила Шмара.

Пушок жалел своего хозяина. Он видел, в какую пропасть катится Валька. В груди хозяина разверзлась пустота, и он жил в какой-то вымороченной действительности, с каждым днем падая все ниже и ниже. Казалось, что главным сосудом, через который он чувствовал вкус жизни, ее остроту и запахи, была Таня. И теперь этот сосуд разбит. Артерия, соединяющая его с Валькой, рассечена. Вакуум.

***

Вечер, когда пьяный хозяин выгнал сфинкса в коридор плавно перетек в утро, а потом и в полдень. Пушок терпеливо ждал, иногда ходил по коридору, чтобы размять затекшие лапы. Ему надоело разглядывать узоры из закоптившихся паутинных нитей, и он обратил свой взор на полку, где торчал рукав Таниной шубки. Надо же, каким таким чудом Валька не выкинул ее после смерти своей любимой женщины? Пушок устроился на шубе и впервые за долгое время забыл о тревоге и страхе. Потом пришла Шмара. Потрясла пакетиком у мордочки кота.

— Ну чего тут сидишь? Не пускает Валек? Пойдём, положу тебе еды. Пища богов! — воскликнула Шмара, вскинув указательный палец вверх. — За 15 рубликов по скидке отхватила!

Когда кот и Шмара зашли в комнату, там было тихо. Сдвинутая на карнизе тряпка уже мало походила на занавеску с незабудками, которую сшила Таня. Сквозь запыленное окно поигрывали тусклые солнечные блики. Они перескакивали с окна на Вальку, который лежал на полу возле дивана, дробились на грани на безжизненном лице хозяина. Шмара, увидев это, запричитала и осела рядом с телом. Закрыла руками свой расщеперенный рот и тихо завыла. В коридоре зашаркал Иваныч, подтянулись и другие жильцы. Из кармана заношенных трико Иваныч достал старый кнопочный телефон и набрал 103.

Никем не замеченный, сфинкс вышел в коридор и запрыгнул на полку, где лежала Танина шубка. Он стал устраиваться на ней, погрузившись в царство запахов: счастья, безопасности, цыплячьего пуха и холодных сливок. Переместившись поближе к воротнику, где еще очень сильно пахло Таней и ее пшеничными волосами, Пушок заснул. Крепким и безмятежным сном.

Отредактированный перезалив текста, который был выложен 28.05.24 года на конкурс Чумы Покса, которым тогда именовался местный меценат и ниццеанец.