Медведица

Вовкина мать, будучи беременна Вовкой, однажды решила отчего-то, что она вовсе и не беременная мать, а белый медведик. Вышла в декабрьскую стужу из дому в чём была, босиком то есть и в халатике домашнем на голое тело прям, окопалась в сугробе и уснула. Зиму встречать приготовилась.

Перед этим пила крепко. Недели три, наверное, синячила по-чёрному. Всё Новый год ждала. Песни пела. «Ложкой снег мешая, ночь идёт большая», — голосила что было мочи.

Водка, она чудеса творит. Даже из беременной бабы белого медведика сделать может. Ненадолго, правда. Всего на несколько часов. Пока не окочурится алкашка в снегу. А уж кто окочурился там, баба ли беременная, или медведик белый, поди разберись после. Перед создателем все равны, и медведики и бабы.

Мужик, спешивший мимо по своим предновогодним делам, увидав торчащую из сугроба голую женскую коленку, заподозрил неладное и дела отложил. Откопал бедолагу, «скорую» вызвал. Попытался согреть отходящую. Всё живот ей гладил и гладил. «Терпи, милая», — говорил и снова живот наглаживал.

Вовке-то до той поры в матери хорошо было. Тепло, уютно. Водочкой частенько баловала ещё. Песни, опять же, пела. Жаль только, Вовка через стенки живота разобрать не мог, о чём там. Всё бу-бу-бу да бу-бу-бу. Про ложку и снег чего-то, и про медведей белых. Но всё равно было хорошо. А что тельце маленькое неправильно сформировалось и пальчики на ручках натурально в клешни срослись и болели, так и подумаешь. Живут люди и со сросшимися пальчиками. Ещё и лучше живут. Руки мыть проще, и экономия моющих средств.

Как мать в сугробе окопалась, Вовке, правда, сделалось чуть неуютно. Жестковато, холодно и неудобно. Но это после уже. Это как она коченеть уже потихонечку начала.

Когда их с матерью в приёмный покой доставили, та уж всё была. А Вовка ещё нет. Сопротивлялся малец, жить хотел. Цеплялся за жизнь клешнями своими неправильно сформированными, изо всех своих маленьких последних силёнок цеплялся.

Врач, прикинув, что бабу не спасти уж, а мальца можно попробовать вытащить ещё, недолго думая, вспорол живот так и не состоявшейся незадачливой роженице и Вовку из неё достал. Как икру из карася.

Дал шлепка мальцу, чтоб заорал тот, присутствие своё на свете этом обозначив.

Да только Вовку шлепками возьмёшь разве. Он, пока в утробе-то материной был, и не такого натерпелся. Его водкой травили, самогоном, да чего не было только, порой даже какой хахаль мамкин мог сунуть в живот так, что больно становилось. Свыкся с болью, притерпелся. Вон пальцы в кукиш срослись аж.

В общем, нипочём орать не хотел. Упрямый оказался, принципиальный. Так молча и отправился в специальный бокс. Бокс как раз для таких, как Вовка. У которых матери беременные Новый год загодя водкой встречать принимаются да в белых медведиков играют после, в снеге окопавшись.

А может, хотел малыш вслед за мамой в белое безмолвие отправиться. Привык к ней, как-никак. За семь с небольшим месяцев-то. Сроднился, считай. Он же кроме неё, мамки-то, никого ж больше не знал.

Да врачи вслед за мамой отправиться не дали, разлучили их. Мама туда, а Вовка здесь остался. Пичкали химией какой-то, вливали в кровь. Было неприятно, но помогло. Стал Вовка мало-помалу признаки жизни подавать. Даже есть просил. Смотрел в пустоту невидяще и ручками-клешнями беспомощно сучил. Водки хотел, к которой за семь с лишним месяцев привыкнуть успел.

Водки врачи не давали, а вот питательный раствор, это пожалуйста. Вовка и раствору был рад. Раствор тоже хорошо. Хоть он и не водка.

Выжил, в общем. А накой, и сам не знал. Вон мать тоже так и не уразумела, для чего эта жизнь ей дадена была. В непонятках и отошла ведь. Судьба такая, видать.

При медсёстрах, при больнице, Вовка и рос до поры. Медсёстры жалели, угощали вкусными таблетками и разрешали играть использованными шприцами.

В интернате, куда его определили после больницы, все дети были как на подбор. У кого губа заячья, у кого пасть волчья. Вовка со своими клешнями не особо-то и выделялся.

Как подрос и чуть окреп, так и вовсе освоился. Шнурки только самому завязать не получалось, ну и постель заправлять было трудно. А так ничего. Пообвыкся.

Застилали постель за ним воспитатели, а шнурки так и волочились по земле.

Били его там часто, в интернате. Воспитатели за то, что сам кроватку свою заправить не мог. А товарищи просто так, из озорства. Малыш сжимался в калачик тогда и замирал. Главное было первые удары перетерпеть. А дальше было проще. Он это уж давно понял. Когда сворачиваешься калачиком и терпишь, боль уходит. Надо только верить, что она уйдёт, и тогда уже и не так больно.

А мамка навещала Вовку. По ночам. Никто не знал, но она приходила. Все укладывались и засыпали когда, и Вовка укладывался и засыпал. Вот тогда мамка и приходила. Гладила по волосам и говорила «прости, сынок». И плакала.

Вовка прощал. Всех не прощать если, сердце становится тяжёлым. А с тяжёлым сердцем и жить тяжело. А когда прощаешь, сердце лёгким становится, невесомым. Как снег.

Иногда мамка пела Вовке песенки. «Ложкой снег мешая, ночь идёт большая». Выводила старательно, звонко.

Вовка тогда запрокидывал голову, находил на небе Большую медведицу и представлял, что это мамка. Ночь гладила по голове мягкой лапой, медведица пела песни, и хотелось, чтобы это мгновение никогда не кончалось. Вовка спал сладко и безмятежно улыбался во сне.

Как тогда, в животе, когда мама была ещё жива и он был не один.