Пути собственного сочинения
В очередной раз жюрила «Живую классику» — конкурс, на котором школьники читают исключительно прозу. Первым на сцену вышел отрок десяти лет, вне конкурса. «Стихотворение «Пути» собственного сочинения» — значилось в протоколе. Внеконкурсный четвероклассник обвел зал трагическими глазищами и, опасливо отодвинувшись от микрофона, рассказал нам про эти самые пути. Они оказались намеченные жизненные — к чему надо стремиться, а чего избегать, чтобы прожить жизнь не зря. Стержнем композиции был образ будущего героя, перед которым открыты все дороги, часть из которых, впрочем, сомнительна. «Тут на развилье не стоит указка!» — предупреждал живой классик, помовая рукой и тревожно вздрагивая белым чубчиком.
А потом я тащилась домой через полгорода по всем мыслимым пробкам. Скрашивали долгий путь место у окна и вконтактная беседа о том, где бы взять побольше хороших поэтов для грядущего мероприятия. Хоть на улице к людям приставай, ей-богу, за руки хватая: «А не балуетесь вы, часом, стишками?»
На Политехе в автобус вошел мужчина, сильно в годах. Угнездился рядом со мной на узком сиденьице, достал из сумки потёртый молескин искусственной кожи, на пуговке, с замусоленными страницами, раскрыл, а там — стихи! Красивым ровным почерком, разноцветными чернилами. Фиолетовые, синие, чёрные и даже зелёные строчки. То, что называется «разных лет». Разумеется, я заглянула. Одно было типа «я вспоминаю маленький хуторок, как я теперь от молодости далёк». И ещё «с тобою рядом мне всегда тепло, ну а вдали — всегда, всегда тоска». Перелистывал, читал… Потом закрыл рукописный томик и, глядя вперед, шевелил губами — повторял наизустно или, может сочинял новое, сиреневое или красное.
И я думаю — вот тебе два поэта, начинающий и несостоявшийся. Или просто разные ипостаси одного? Сначала были открыты все пути, в смысле — школьные сцены, потом пассионарно-философский период плавно перетёк в любовное мелкотемье для единственной слушательницы, а потом накатила жизнь. Житейское море. Поэт в нём нежился, тонул, барахтался, преодолевал волну или отдавался её воле, иногда шёл на дно, но всплывал раз за разом — то бодрячком, отрастив жабры и хвост, то при участии посторонних — «тятя, тятя, наши сети притащили…»
Любовь, тоска по любви и вечный вопрос бессонной ночью — тот самый, про развилье путей. Туда ли? И эти стихотворные пёстрые шифровки, краткое содержание плохо зарифмованной жизни.
От белого чубчика до патрицианского лба такой короткий путь, всего ничего. Ничего — страшное слово. Может, хотя бы то, что вписано в молескин чётким ясным почерком, кто-то потом прочтет? Пусть даже не со сцены, а тайком в автобусе, кто-то чужой и равнодушный. А свои, когда будут разбирать бумажное наследство, все эти не цветные фотографии и затёртые квитанции, откроют ли цветные странички? «Смотри, дед-то, оказывается, поэт у нас! Выкинем или оставим?»
В сущности, самый идиотский вопрос на свете — «Для чего вы пишете стихи?»