Вкус победы

— Василий Спиридоныч, а каков он, вкус победы? — спросила Машенька и покосилась в угол, украдкой полюбовавшись собой в старенькое, советских ещё времён, трюмо.

Комната Василия Спиридоныча троилась, отражаясь в каждой из трёх створок. Троился и сам Василий Спиридоныч, сидящий в кресле — один из немногих последних оставшихся в живых ветеранов войны. Троилась и примостившаяся напротив старика Машенька — стройная юная брюнетка с модной стрижкой и в модных же очках в тонкой металлической оправе. Очки ей были не так уж и нужны, она носила их больше для придания образу особого имиджа, именуемого «солидной креативностью». Довершали образ айфон последней, четвёртой модели, и блокнот с ручкой. Девайс лежал на низеньком столике между Машенькой и интервьюируемым собеседником, а блокнот и ручку она держала в руках.

Вообще Машенька любила всё креативное. Вот и сейчас, беря интервью у ветерана Великой Отечественной по поручению областной газеты, в которой подрабатывала внештатным корреспондентом, она не удержалась и скреативила: вопрос о «вкусе победы» щекотал ей кончик языка ещё со вчерашнего дня, когда она получила редакционное задание.

И вот, наконец, сорвавшись с этого кончика, вопрос обрёл свободу.

— Василий Спиридоныч, а каков он, вкус победы?

Ткнула в гаджете на иконку с диктофоном и блеснула очками в сторону трюмо.

Василий Спиридоныч также зачем-то глянул на Машенькино отражение, затем перевёл взгляд на саму Машеньку.

Почти каждый год, общаясь накануне Дня Победы с корреспондентами и иногда выступая в школах перед учениками, он привык к стандартным вопросам: расскажите про свой первый бой, да было ли вам на войне страшно, да что вам запомнилось больше всего? Привык настолько, что порою казалось: разбуди его среди ночи — и он без запинки, словно заученный урок, оттарабанит весь текст, за долгие годы многократных повторений буквально въевшийся в память. А на память Василий Спиридоныч не жаловался, несмотря на свои восемьдесят девять и фронтовую контузию. Привычные ответы на привычные же вопросы стали своеобразной хорошо отрепетированной ролью.

И вот, нате, пожалуйста — «вкус победы»!

А и вправду, каков он, вкус победы?

Ветеран крепко задумался. Вспомнился эпизод — один день, а вернее, сутки в июле сорок четвёртого.

 

Они тогда преодолели уже, наверное, километров пять, а то и больше, а командир отряда всё гнал и гнал их вперёд:

— Бойцы! Держим строй! Не спим, говорю, на бегу! Не отстаём!

И отряд бежал. Небольшой, состоящий всего из пятнадцати человек. Бежал, словно единый организм. Бежал, несмотря ни на что: ни на голод, ни на усталость, ни на пульсирующую в висках кровь.

А куда бежал — и сам не знал. Рядовой не должен задавать вопросов. Тем более на войне. Командир приказал бежать — значит, беги.

Иногда переходили на шаг. Несколько раз останавливались, давая себе небольшую передышку. Потом снова бежали.

Уже затемно вышли к какой-то речушке и без сил повалились на землю. Здесь решено было заночевать. Окапываться не стали, так как незачем. Утром — снова вперёд. Сил хватило лишь на то, чтобы, спустившись к воде, жадно напиться — как животным, прямо из речки. Вода была подтухшей, со странно мерзким, чуть сладковатым привкусом. Напившись, наскоро поужинали сухпаем, выставили часовых, легли вповалку и тут же уснули.

Утром вновь спустились к реке, умыться да набрать воды. И обомлели.

В реке плавали трупы. Вздувшиеся, страшные. Некоторые были обглоданы рыбой, других облепили раки.

Поняв, откуда взялся вчерашний сладковатый привкус, бросились к кустам. И выворачивало их очень долго, и когда рвать уже, вроде бы, было нечем, они всё ещё продолжали давиться рвотными спазмами...

 

Василий Спиридоныч вновь глянул на молоденькую журналисточку. Как там она представилась? Машей, кажется? Машенька, значит. Хорошее имя. Русское.

Рассказать ей про вкус победы? Так и сказать: победа в войне, Машенька, не пахнет. Она воняет. Омерзительно так воняет! Портянками солдатскими грязными. Телами немытыми, окопными. И у всякой военной победы, Машенька, обязательно будет привкус смерти. Мерзкий такой, сладковатый привкус. Его не описать словами. Его знает лишь тот, кто пробовал. Рассказать?

А зачем?

Ведь для того они и воевали, чтобы такие, как эта вот Машенька, никогда не узнали, какова на вкус смерть.

— А знаете что, Машенька? — тяжело наклонился к ней Василий Спиридоныч, по-старчески хрустнув суставами. — Давайте я вам лучше про свой первый бой расскажу? Про то, было ли мне страшно? И что мне запомнилось больше всего? А? Давайте? А под это дело мы с Вами чаёк сейчас сообразим! У меня хороший чаёк, индийский, настоящий, «Три слона»! И вода хорошая, фильтрованная.

— А давайте! — мило улыбнувшись, покладисто согласилась Машенька.

Василий Спиридоныч поднялся и направился в кухню.

— Ой, давайте я вам помогу! — чуть запоздало предложила Машенька, но Василий Спиридоныч решительно осадил её:

— Сиди-сиди, ты у меня в гостях! Да и нетрудно мне.

— Ну, как знаете!

Она пожала плечами и что-то быстро-быстро застрочила в своём блокнотике. Иногда в задумчивости прикусывала колпачок ручки, и вновь принималась строчить.

Ветеран вернулся в комнату, неся на подносе чайник, две чашки и вазочку с конфетами и печеньем.

Продолжающий работать диктофон бесстрастно фиксировал, как поднос мягко опустился на столик, как носик чайника звонко затренькал о края чашек, как забулькал наливаемый в чашки чай. Обычные мирные звуки.

В небе загудел самолёт. Машенька глянула в окно, любуясь крылатым серебристым силуэтом. Василий Спиридоныч машинально проследил за её взглядом.

Неожиданно айфон зазвонил.

«Ди Тренен грайзер Киндершар, их цих зи ауф айн вайссес Хар, верф ин ди Луфт ди нассе Кетте, унд вюнш мир, дасс их айне Муттер хетте!» — завыла трубка голосом Тилля Линдеманна.

Услышав немецкую речь в обрамлении самолётного гула, Василий Спиридоныч как-то сразу напрягся. Он поставил чайник на поднос и сдавил пальцами виски. Лицо исказила гримаса.

— Машенька! Машенька, ложись! — что было мочи вдруг завопил он и хлопнулся на пол, увлекая Машеньку за собой. Она инстинктивно ухватилась за край столика. Столик покачнулся и опрокинулся. Очки соскочили с переносицы, зазвенела упавшая посуда, на пол посыпалось печенье, по линолеуму потёк разлившийся чай. Гаджет с глухим стуком ударился о пол и разбился, треснув ровно посередине, однако звонить не перестал.

«Их дурфте кайне Ниппель леккен, унд кайне Фальте цум Ферштеккен, ниманд габ мир айнен Намен, гецойгт ин Хаст унд оне Замен», — надрывался телефон, завалившись за упавший столик.

— Машенька, лежать! Лежать, Машенька! Машенька, немцы! Фашисты, Маша! Тише! — продолжал орать Василий Спиридоныч, зажимая ей рот ладонью и вжимая Машеньку в пол так, что ей даже стало чуточку больно, и захотелось чихнуть.

Ветеран влез на Машу и обхватил её голову руками, закрывая от воображаемых фашистов. Машенька чувствовала на щеке его тяжёлое дыхание. Попыталась вырваться, но дед вцепился крепко. Всё вопил и вопил в самое ухо:

— Машенька, немцы, немцы, Машенька! Маша, фашисты!

И, подмяв под себя, всё пытался и пытался прикрыть своим неуклюжим телом...

 

Потом они сидели и допивали остывший чай. Чашки почему-то не разбились, лишь у одной бок прорезала маленькая трещина возле ручки, а вот сломанный девайс придётся ремонтировать. Во рту у Машеньки появился какой-то неприятный привкус. То ли чая остывшего, то ли дедовой ладони. То ли горечи о всех покалеченных войной.

— Вот такой вот он, Машенька, вкус победы, — растерянно говорил Василий Спиридоныч, виновато разводя руками.

Машенька понимающе кивала.