Куриный переполох или как я встретила первомай

Привет, благоденствующие!

Я немного устала от Армении и соскучилась по блогам. Поэтому я сегодня к вам со сценами из обычной жизни. Кому интересно — присоединяйтесь!

Все смешалось в моем доме. То, что Корица стал петухом, вы уже в курсе. Но то, что его друг Пип стал наседкой — нет. Меня и саму жизнь к такому не готовила. Я, знаете ли, держала курочек исключительно ради яиц, а не для того, чтобы в очередной раз нянчиться с крохами.

На яйца подросшая за зиму Пипка села пару недель назад. Села и сидит. Сходить ни в какую не хочет. Ну я ей зернышек иной раз подсыплю, чтоб с голоду не померла. Подходишь к ней — она нафуфыривается вся, вздымается перьями. Мол, не суй свой нос куда не следует, а то клевану. И будто расплющивается вся, чтобы покрыть всю кладку своим трепетным тельцем. Квохчет так угрожающе, что диву даешься, где та скромная пеструшка Пипа.

Однажды, когда хотела забрать яйца, находящиеся рядом, а не под ней, так она как херанет по пальцу! Ну ладно, эту оказию я ей простила, дела житейские. На сносях ведь, гормоны, все дела. Понимаю будущую мать, сама такая была.

И все бы ничего, но я начала замечать, что остальные дуры нестись перестали. Ну, я так думала. Два гнезда (не считая третьего, где присела Пипа) изо дня в день были первозданно пустыми. В мое очередное посещение курятника, когда Пипка все-таки спрыгнула с насиженных яиц и начала жадно поглощать корм, я решила посмотреть, что же там с яйцами.

Оказалось, что вместо семи их там было в два с половиной раза больше. И я поняла, что остальные дурехи несутся туда же, где сидит наседка. Чем им там намазали, что они решили коллективно использовать одно гнездо, я не знаю. Я собрала те, что были с краю, пока беспокойная будущая мать не видит. Оставила примерно то же количество, что было изначально. Пока она лопала, я решилась на перенос кладки в соседний смежный курятничек, который пустовал и где как раз-таки и росли Пип с Корицей, когда были крохами. Думаю, оборудую местечко и наложу яиц (не сама, а то знаю я вас!). Сядет, мол, будущая мать на перинку из моего старого рыбьего меха, и никто ее беспокоить не будет. Да куда там! Затея моя провалилась с треском!

Поймать пеструшку стоило мне трудов, а когда поймала, она стала так верещать, что я думала у меня треснут перепонки.

— Куда ты меня прешь! У меня там дети! — кричала наседка.

— И незачем так орать, — отвечала я. — Садись на перинку, дети твои уже там.

Что тут началось! Та стала метаться вдоль сетки, пытаясь лапками совершить подкоп в соседний курятник, где, по ее мнению, остались яйца. Посмотрела я на это все. И решила вернуть яйца взад. Мало ли, свихнется наседка от горя или еще чего недоброго.

Когда я вернула яйца и Пипку в привычное место, та сразу заскочила на яйца и уселась, успокоенная. Посмотрела на меня так недоверчиво: «Мол, знаю я вас, подо мной яйцам спокойнее». В последующие дни с кладки она не вставала даже поесть.

В день всех трудящихся захожу кормить своих курочек и Корицу. Смотрю на гнездо, а на будущую мать громоздятся наглые куры. Дуры недоумевали: чего это она тут расселась, ведь им тоже нужно нести яйца. И пока я руководила процессом, сгоняя их в другие гнезда, остальные проныры распахнули приоткрытую в курятник дверь и вывалили на волю. Успеха я не добилась, конечно, когда пыталась привадить дурашек в свободные гнезда. Они пофыркали, поосмотрелись и со словами «не то пальто» улепетали прочь. Когда я обнаружила, что вся команда крылоперых под предводительством Корицы нагло щиплет травку, вдыхая майский свежий воздух, было уже поздно. Расползлись — хрен соберешь. Дуры они, что ли, в курятник забегать, когда на воле можно и червячков, и жучков надыбать?

И начались танцы с бубнами и бег по пересеченной местности. Я пыталась их загнать в одиночку, но быстро поняла, что идея эта так себе. Позвала свою младшую.

— Соооняаааа! — закричала я, как иерихонская труба. — Бегом сюда!

Когда Соня пришла, я наказала ей стоять у двери и регулировать вход и невыход, чтобы загнанные мной, как шары в лузу, цыпочки не разбежались вновь. Кур я загоняла порционно. Соня прикрывала за ними дверь, и пока я гнала новую порцию, она открывала дверь, следя при этом, чтобы загнанные туда ранее куры не прошмыгнули обратно на улицу. Поинтереснее боулинга будет мероприятьице, хочу вам сказать. Я гонялась по всему участку: всклокоченная и с веерной граблей. Получилось загнать почти всех, кроме двух самых юрких и, собственно, самого Корицы.

Мне надоело бегать за курами, я решила «добить» петуха. Думаю, его загоню, может, и этих попроще будет тогда. А так как Корица доселе таких поползновений от хозяйки не видал, то был настолько возмущен такой настойчивостью от всклокоченной женщины с ~~веслом~~ граблей, что начал истошно орать. Соседние Петручини с доннами тоже всполошились и начали вторить Корице. Поднялся такой гвалт, что словами не передать. Орали все. Мои, соседские, соседи соседских. Корица путался в малиннике, не желая выходить. Потом ускакал на своих мускулистых ногах в промежуток между курятником и соседским забором. Забился там в закутке за досками и понял, что это тупик. Дальше — или к сумасшедшей женщине с граблями, или к соседям. Решил запрыгнуть на забор, не прекращая своих петушино-всполошенных переливов. Ну, думаю, все. Перемахнет птичка через забор, соседи его заловят, башку отчекрыжат и борщика наваристого из петюньки и сварят. Так и закончится недолгая жизнь Корицы. Но тот совсем не торопился перемахивать через забор. Он решился запрыгнуть на крышу курятника.

«Вот он, мой шанс словить птичку!» — пронеслось в моей голове. Я ловко запрыгнула на дровницу, стараясь, чтобы под моим весом она не рассыпалась, а с нее залезла на крышу вместе с грабелькой, которая служила мне продолжением моей руки. Я, проведшая все детство на крышах, заборах и деревьях, не потеряла сноровку, тело помнило. И аккуратненько, направляя грабелькой туда, куда петушку не следует совать носа, стала надвигаться на горемычного.

Я не знаю, как это выглядело со стороны, когда растрепа в моем лице, с распахнувшимся от перебежек халатом, с грабелькой в руках, крадется по крыше под гомон орущих птичьих глоток, но мне кажется, было то еще зрелище.

Я направила Корицу граблей в сторону нашего двора, и он взлетел. Пролетел яблоньку у курятника, мини-тепличку с ранними томатами, и еще столько же в воздухе, пока не приземлился на месте с хозпостройкой. Я спустилась с крыши, вытерла со лба проступившую влагу и сказала Соне: «Все, дочь, мать выдохлась, перепоручаю тебе почетную миссию — загнать гаденыша без потерь». С чем Соня прекрасно справилась.

Пока мы гоняли кур, коты тем временем открыли дверь. Соня впопыхах не закрыла ее плотно. Мало того, что с ног до головы вывалились в песке, после чего больше напоминали матрас, на который сыпалась пыль от штукатурки, так еще и попрятались в кустах, не отзываясь ни на имя, ни на «кис-кис». Нашла сначала одного, поперла его в ванну отмывать. Он был не то чтобы рад, а я — не то чтобы счастлива. Потом принялась за второго. Отмыла и его. По окончании всей этой переполошной истории я и себя привела в порядок. О том, как же дальше прошел мой первомай, я рассказывать не буду, ведь об этом приличные женщины в обществе не говорят.

Вот и сказочке конец, а кто слушал — удалец!

Ну и весенних фоточек вам немного, а то скоро весна кончится, а я еще не раздуплилась.

Мартовские