Читать Достоевского

Мне тогда было шестнадцать. Шёл семнадцатый.

Я училась в десятом классе.

Так получилось, что во втором полугодии маме надо было уехать в другой город, и ведомственную квартиру у нас отобрали.

Мама тогда сняла мне «угол» — комнатушку в частном доме. Старушку-хозяйку звали Пелагея Ивановна.

Если коротко — вылитая, в моём видении, пушкинская Арина Родионовна. Единственное — очень религиозная. Ну, очень. И в соблюдении всех канонов и заповедей была она очень строга.

Телевизора в доме не было, да и радио, которое радиоточка, не привечалось. Разве что прогноз погоды послушать, иногда новости.

Сдавала бабулька две комнаты.

Во второй жила Татьяна — камвольщица с нашего текстильного комбината. Была она всего на два года старше меня, но в житейском плане опытней меня, наверное, раз в десять.

Могла выпить, любила погулять, бывало, и под утро приходила.

Но хозяйки побаивалась, старалась, как сейчас говорят, «не светиться».

Бабулька наша жаловалась соседкам, — Вот, постоялицы попались — одну даже в сад не вытащишь, ягоду какую-никакую скушать, в книжку уткнётся — и всё, а другую, наоборот, в дом не загонишь — одни гульки и парни в голове.

А я тогда к выпускным готовилась, на медаль шла, действительно, как только со школы приду, перекушу что-то — и за учебники. И допоздна.

А бабулька наша не любила, когда электричество, как она говорила — зазря жгли.

Ругалась.

Как-то вечером сидела я, читала «Преступление и наказание». Глаза уже слипались, внутри всё протестовало — ну за что такое наказание читать эту скукотищу, эти длинные нудные предложения, старорежимные обороты.

Коммунизм уже скоро, а тут какой-то тоскливый и мрачный каменный век.

И тут бабулька зашла ко мне — чего это, мол, я свет жгу.

Спросила недовольно, — И что это ты там читаешь?

Отвечаю, — Да вот, по русской литературе задали, Достоевский, «Преступление и наказание».

— И про что он пишет? — спросила Пелагея Ивановна.

Я подумала тогда еще, — И действительно, про что? Говорю, — Да я только начала, не поняла еще.

— А почитай мне вслух! — попросила Пелагея Ивановна.

Я и начала читать. На свою голову, как потом оказалось.

Следующим вечером бабулька пришла опять, — А давай-ка, доця, с того места, где мы вчера закончили!

Как говорят сейчас, — я попала.

Уже и не помню, за сколько времени мы одолели книгу.

Причём, интересная особенность — если бы бабулька только слушала! Она увлеченно, с неподдельным интересом комментировала заинтересовавшие её места.

 

«Я ведь только, Соня, вошь убил — гадкую, зловредную».

— Да уж, вши такая зараза — попробуй, поймай, а потом еще хрен раздавишь! Видно, что автор непонаслышку знает, про что пишет.

 

«Я имел настолько свинства в душе и своего рода честности, чтоб объявить ей прямо, что совершенно верен ей быть не могу».

— Вот же ж хряк бессовестный. Хотя, тоже, по-своему — честный. Не пропащий, значит, человек.

 

«Представляюсь: помещик, вдовец, известной фамилии, с такими-то связями, с капиталом — ну что же, что мне пятьдесят, а той и шестнадцати нет?»

— Знамое дело. У нас в деревне тоже такой охальник был. Ну, ему парни как-то его хозяйство и подправили чуток.

 

«Как же вы... как же вы-с, теперь же в такой дождь и пойдете? — Ну, в Америку собираться да дождя бояться!»

— Ох! Решился он, значит. Чует моё сердце — решился.

 

«Он бросился ловить её; но мышь не сбегала с постели, а мелькала зигзагами во все стороны, скользила из-под его пальцев, перебегала по руке и вдруг юркнула под подушку; он сбросил подушку, но в одно мгновение почувствовал, как что-то вскочило ему за пазуху, шаркает по телу, и уже за спиной, под рубашкой».

— Знает, знает автор, о чём пишет. Маленькая я еще была, точно так и у меня с мышью был случай. Ох, и наревелась с перепугу тогда.

 

«Маменька, чтобы ни случилось, что бы вы обо мне ни услышали, что бы вам обо мне ни сказали, будете ли вы любить меня так, как теперь?»

— И чего спрашивает? Да какая мать от сына откажется, какой бы он ни был? Тоже мне, несмышлёныш глупый.

 

«...глупые, зверские хари обступят меня, будут пялить на меня свои буркалы!»

— Про «буркалы» это он хорошо! Точно, иной взглянет — что буркалы вурдалачьи. Хотя это я уже и путаю, это вроде у Гоголя было.

 

«...отогнал её теперь, как собаку. — Эх, батюшка, за что же ты её так?»

— Да, мужики, они такие. Нагавкает, нагавкает, обидит нашу сестру — и не заметит даже. А потом сам же и ползёт ластиться — как та собака.

 

«Вот чрез неделю, через месяц меня провезут куда-нибудь в этих арестантских каретах по этому мосту, как-то я тогда взгляну на эту канаву, — запомнить бы это? — мелькнуло у него в голове. — Вот эта вывеска, как-то я тогда прочту эти самые буквы?»

— Э-э, милок. Да потом тебе будет уже не до этого. Мысли поедом тебя будут есть — что же это, да зачем я такое с собой наделал.

 

"Он вдруг вспомнил слова Сони: «Поди на перекресток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и пред ней согрешил, и скажи всему миру вслух: «Я убийца!»

— Да чтоб так сделать, силу духа крепкую надо в себе иметь. Не сможет он, ох не сможет!

 

«Отношусь к вам, как человеку, облагороженному образованием».

— Хорошо сказал, хорошо. Вроде одним словом, а как метко обозначил! Вот и я всегда говорю — образованность-то лишь внешний лоск придаёт. Истинное благородство в душе должно быть. А образование, что — надстройка. Как бородатый говорил.

 

И дошли мы, наконец, до фразы: «...но теперишний рассказ наш окончен».

 

— Всё? Конец? — спросила Пелагея Ивановна.

— Да, — с облегчением ответила я. Про себя подумала, — Наверное, я единственная в классе, которая до конца прочла эту нудотину про шизанутого студента.

Пелагея Ивановна не поднялась сразу, как обычно.

Она продолжала сидеть, положив на колени свои морщинистые руки с сильно выделявшимися венами.

Взгляд её был странным. Знаете, есть такое расхожее выражение — «во взгляде читалось...», так вот, это выражение очень подходило к её взгляду.

С единственным отличием — о чём она думала, как раз и не читалось. Одно было ясно — что она напряжённо над чем-то задумалась.

Губы её были плотно сжаты. Даже, точнее, поджаты.

Знаете, как у старушек бывает, когда они в душе чем-то недовольны. Затем зачем-то она начала теребить концы платка, который неизменно был на ней. Как обычно, тёмной расцветки.

Потом медленно поднялась, поставила стул, на котором она сидела, на его постоянное место — к стенке возле стола, и только затем произнесла, — Жалко Лизавету. Да и сестру её. Царство им небесное. Но его жальче.

— Почему? — удивилась я.

Пелагея Ивановна обернулась ко мне, и сказала, как отчеканила, — Потому что ему хуже. Наказан он. Ему мучиться. Живым.

И, почему-то горестно вздохнув, через паузу, добавила, — Да и потом.

 

...Нет, конечно, уже давно, Пелагеи Ивановны.

Я уже скоро буду такая, как она тогда.

Но всегда, когда я слышу или вижу что-нибудь связанное с Достоевским, я вспоминаю её.

И особенно эти слова — Да и потом.

И возникает ощущение... ну как передать?

Вот как на огонь свечи смотришь.

В храме.