Весной 1945-го

Витька передал бинокль Трофиму, удовлетворенно сказал:

— Хорошее место, товарищ лейтенант. Куда бы фрицы ни ломанулись, будут как на ладони.

Два разведчика стрелкового полка лежали в зарослях прошлогодней травы, покрывающей гребень невысокого холма. Собственно, позицию для развертывания батареи полковых пушек они присмотрели еще позавчера, сегодняшний выход был контрольным: обстановка на фронте порой менялась за часы.

Справа маячила окраина немецкого городка, Витька не запомнил его длинное название-трещотку. Поодаль слева, в рощице у речки, под маскировочными сетками прятались угловатые фашистские танки, чуть в стороне слабо дымили несколько костров. Из-за деревьев иногда показывались черные фигурки, мелькали у берега. Ветреный закат окрашивал реку в багряно-оранжевые тона, и казалось, что в ней течет раствор краски.

Возвращались в студенистых, вязких, как кисель, сумерках. Длинный язык леса, выметнувшийся из большого массива, подходил к самому холму. Огибая особенно густые заросли бузины, Витька забрал левее и замер, услышав неразборчивый говорок. Догнавший его Трофим махнул рукой — прикрой, — аккуратно раздвинул ветки.

На уютной прогалине стояли парень и девушка. Совсем юные, почти подростки. Парень обнимал девчонку, что-то тихо говорил по-немецки, целовал светлую челку, а его руки уже расстегивали пуговицы на пестрой вязаной кофте. Девушка неуверенно качала головой, но парня не отталкивала. Походило, что эту самую длинную кофту вместе с пиджаком парнишки вот-вот расстелют прямо тут, несмотря на еще по-весеннему холодную землю, войну и прочие мелочи.

— Щенки немецкие, — сказал Трофим одними губами и беззвучно сплюнул.

Витька улыбнулся, сунул пистолет обратно в кобуру, тронул напарника за плечо: пойдем, не по нашей части. Сделал шаг... и резко крутнулся на месте.

Треща сухим подлеском, на прогалину вывалились трое немецких солдат. Парень получил кулаком под дых и улетел в кусты. Девчонка пискнула, запахивая кофту, но ее уже тащили в шесть рук, зажимали рот, опрокидывали навзничь.

Витька шепотом зарычал и снова схватился за пистолет. Трофим повис у него на руке, задышал в ухо:

— Сдурел?! Сколько там с ними еще, не уйдем же!

Витька молча выдирался из цепких пальцев.

— Немка, тварь фашистская! Витька! Глупо! Убьют! Всю войну... — И по-прежнему тихо, но страшно, гулко: — Старший сержант, приказываю отставить!

Извернувшись, Витька ударил Трофима с левой, ребром ладони: сильно, но экономно, как не однажды бил «языков», чтобы без шума и вреда отключить на несколько минут. Достал наконец ТТ, качнулся туда-сюда, примериваясь. Трижды выстрелил. Поморщился от сдавленного крика и выстрелил еще раз. Выбрался из зарослей, издали показал раскрытую ладонь белой от страха, онемевшей девчонке, выползающей из-под трупа, потом выразительно приложил палец к губам. Пошевелил ногой тела, убедился, что правки не требуется, и вернулся к Трофиму. Тот почти очухался и смотрел волком.

Ушли они спокойно, вслед за троицей никто не появился. Видимо, на дезертиров наткнулись; политрук говорил, что фрицы бегут из частей, только пятки сверкают, знают, гады, что конец им. Уже в расположении полка молчавший до того Трофим ровно сообщил:

— Штрафбат тебе, старший сержант, обеспечен.

Витька пожал плечами. Он сам не очень понимал, что на него нашло, но жалеть ни о чем не собирался. Были дела важнее: жутко хотелось есть.

Подал ли Трофим рапорт, Витька так и не узнал. Приказ о наступлении пришел через полчаса после их возвращения, даже чай допить не удалось. В бою Виктора тяжело ранило, а пока он лежал в госпитале, наступила Победа. Инвалидность расстроила, конечно, зато можно было без проволочек, как комиссованному вчистую, уехать на родной Урал и заняться чем-нибудь полезным и мирным. Четыре военных года уплывали в прошлое, подергивались дымкой.

О той немецкой девчонке Витька давно забыл.

Не в ней же дело.