Немые половицы

Дом у Ульяны был старым, но крепким, вполне себе добротным. Умели раньше строить, душу вкладывали. Дом стоял на высоком каменном цоколе, чуть вросшем в землю от времени. Снаружи брёвна потемнели до мышино-серого цвета. Солнце уже не блестело на них, теперь оно только высвечивало узор глубоких трещин и сучков. Крыша из старого железа проржавела у конька. Резные наличники на окнах, когда-то яркие и ажурные, теперь вылиняли до цвета сухой травы, но узор всё ещё был виден. Все эти круглые «солнышки» и завитки, теперь просто были, но не украшали. Половицы скрипели и прогибались под ногой, раскинувшись широкими плахами, оставшиеся без краски, затёртые до блеска за сотню лет.

Ульяна же слышала в их скрипе голоса, а иногда ей чудилось пение. Каждая половица говорила своим голосом. Одна басила, как дед Матвей, когда сердился. Помнит. Другая пела тоненько, как бабка Акулина, и всегда едино, то ли за здравие, то ли за упокой. И это памятно. Третья постоянно тяжело вздыхала, словно отец, которого Ульяна почти не помнила, потому что с войны он так и не вернулся. Ульяна знала все голоса и могла с закрытыми глазами их различить. Свой век она коротала одна, так уж выпало ей судьбой. Сначала больной матери помогала, не замечая дней, а когда её схоронила — поняла, что её лучшие годы за заботами мимо прошли. Остались лишь голоса, что жили в старом доме. Как, впрочем, и она.

— Скрипите, — часто шептала она, — значит, помните. Значит, и род мой жив, и я жива.

Но в последнее время одна из половиц, та, что была у самого порога, замолчала. Ульяна наступала на неё утром, давила изо всех сил, топала, ждала — тишина. Только глухой стук, как по мёртвому дереву.

И поняла Ульяна: это прапрадед замолчал. Тот, кто первый этот дом ставил, кто имя своё в порог врезал. Да стёрлось, видать, оно за сто лет. Забыли его, не поминают. Страшно стало Ульяне. Если все половицы замолчат — дом станет просто срубом, пропадёт в нём тепло, уйдёт жизнь, за которую Ульяна так держалась. Осиротеет.

Имя вспомнить надо. Кинулась Ульяна к старой соседке, что ещё при бабке жила, та только руками развела. Куда там, своё имя еле помнит. А сама она, как ни старалась, не могла вспомнить.

И вот Ульяна одна в пустом доме, с немой половицей под ногой, слушала, как ветер воет в трубе. Страшно стало, вдруг и все половицы замолкнут? И пришла ей в голову простая мысль. Собрала она тряпьё, постелила его у порога, прямо на ту половицу, что замолчала. И легла, прижалась щекой к холодному дереву, закрыла глаза.

Долго не спалось. Дом вздыхал, ветер скрёбся в ставни, где-то за печью сверчок робко пробовал смычок. А половицы молчали. Ульяна уже подумала, что не выйдет ничего, зря и затеяла. Но тут, на самой грани сна и яви, она услышала.

Сначала шёпот. Потом — голоса, скрипучие, старые, будто сами доски говорили. Переговаривались и вдруг заспорили, вспоминая. Ульяна не разбирала слов, только чувствовала, как они перекликаются прямо от печки к окну, от окна к двери, от двери к порогу. Тихонько так, лёгким сквозняком.

А потом один голос, самый низкий, сказал:

— Тише вы... разворчались. Аль не слышите, что Аким Лукич молчит?

И другой, тонкий, будто бабкин, ответил:

— И то правда. Давно не слыхать его. Батюшка, не молчи, аль осерчал?

Голоса стихли, вдруг спохватились, что не одни. Ульяна открыла глаза — в избе было тихо, только половица под ней чуть-чуть, еле слышно, наконец-то выдохнула.

Аким Лукич.

Ульяна села, посидела, припоминая. Вроде и не слышала никогда такого имени, а вроде и знакомое, родное, на языке вертится.

Наутро она первым делом пошла в церковь. Заказала сорокоуст об упокоении раба Божьего Акима. Поставила свечу, помолилась, поклонилась.

Вернулась в избу, переступила порог — половица скрипнула. Тихонечко, робко, но голосом живым. Ульяна заплакала...

А через неделю и остальные половицы заговорили громче прежнего. Словно дом вздохнул полной грудью.

Только недолгая была её радость. Глядя вечером в окно на заходящее солнце, вдруг подумалось ей: когда её не станет, замолчит дом. Некому будет хранить память. Ведь мы живы, пока нас помнят.

И заплакала Ульяна снова — теперь уже по себе...

* фото сделаны в Музее народного деревянного зодчества «Витославлицы»