Натюрморт

1
На Серого девчонки не вешались, поэтому, когда он притащил домой Варьку, мать сказала: «Ну, что ж…». Варька могла бы считаться красавицей, если бы не сутулилась и хотя бы изредка улыбалась, но уж больно плохи были её зубы. Была она из бедной семьи — некапризная, может даже покладистая, а повезёт — работящая. В семье Чернозёмовых все были рукастые.
— Где же ты учишься? — спросила мать Варьку.
— На худграфе, — просияла девушка. — Я закончила художественную школу. С отличием.
— Это ж кем ты будешь?
— Художником!
Мать поджала губы и пристально посмотрела на отца. Тот сморщил на лбу толстую кожу и уставился на сына. Серый приобнял Варьку и смущённо сказал:
— У Вари очень красивые натюрморты!
Мать, нахмурившись, склонила голову на бок, почесала затылок.
— Это где яблоки с грушами рисуют? 
— Шо их рисовать?! — засмеялся отец. — По осени валяются у забора, жуй — не хочу. 
— Свиньи не жрут, — прибавила мать.
Варька покраснела, притихла. Серый что-то буркнул родителям, мол, что пристали… 
— Ну, а людей рисовать могёшь? — спросил Варьку отец.
— Понимаете, я натюрморист… А людей пишут портретисты. Я, конечно, владею техникой портрета, но не на таком уровне, чтобы… — дрожащим голосом объясняла Варька.
— Тьфу, молодая ышо, — махнул рукой отец. —  Научисся и портреты. За портеты платют, верно, поболее!
— Отстань ты от ей! — одёрнула мать. — Засмущали девку! 
Варька растерянно посмотрела на Серого. Он задрал штанины, подтянул носки повыше, поправил на диване подушки. Потом нажал Варьке на нос и сказал: «Пиик!» Все рассмеялись, и мать предложила чаю. 
К чаю был пирог — очень вкусный. Мать сказала, что он оттого такой нежный, что она сливочного масла не жалеет.
Когда Серый провожал Варьку, оба молчали. На пеньке у обшарпанного дома с трещиной во всю стену тявкала куцая шавка — приветствовала хозяйку. 
— Ваш колодец? — зачем-то спросил Серый.
— Соседский. Но пользуемся вместе, — потупилась Варька. 
Они ещё немного постояли у калитки. Пахло ранней весной, было ветрено, сыро. Варька шмыгала носом. Она думала, что им не нужно больше встречаться, а он — что обязательно на ней женится.

2
Следом за чаем пошёл самогон, свойский, на черносливе, один в один — виски. Мать не унималась:
— Господи! Художник от слова худо! У самой варежки дырявые, в ботинках сыро…
— Да у Серёги нашего знаешь ещё сколько таких будет? — успокаивал её отец. — Он парень с головой!
— А, гляди как, принесёт в подоле?
— Кого она принесёт? Тыкву? Или капусту? Натермюристка!
Оба загоготали, перечисляя прочие овощи, которые можно принести в подоле. Утирая слёзы от смеха, мать возмутилась уже без злобы:

—Ты мне лучше скажи, где он малевальщицу эту откопал? Нормальные же девочки есть: на бухгалтеров учатся, на врачей. Всё семье польза. 

Варькину породу мать знала хорошо: такие с детства тащат в дом блохастых кошек и бездомных щенят, а о себе позаботится не могут. Её же дети, тьфу-тьфу, другие. Профессии у всех хлебные, здоровье молодецкое и воля к жизни. Про саму себя мать говорила: «Я своё возьму!» — и детей научила тому же, потому всё у них было: дорого мебелированные квадратные метры, автомобили с конвейера и средства, чтобы жить так, как хочется. Вот только младший телёнок ещё не встал на ноги: заканчивал третий курс экономического, и сердце матери болело об одном — чтобы и его жизнь благополучно устроилась. 
Дверь скрипнула: «Я дома». Серый повесил куртку на крючок, поставил сушиться на батарею ботинки, вынув стельки.
— Ещё раз увижу без шапки! — заворчала мать в профилактических целях.
— У меня капюшон! 
— Жених!
Отец вырубился после третей рюмки и сладко посвистывал, растянувшись поперёк кровати. Младший эсэмэсил до самой ночи, а мать, помолившись Богородице, сидела на кухне, думала... Раньше люди просто жили́: думали, как детишек поднять, прокормить. Надо было — лопату брали и уголь разгружали, снег чистили, воду ледяную из речки на горбу таскали; летом — дитё трёхмесячное под мышку и на сенокос. А теперича вона что, кисточки да краски! Ходют с умными лицами, слова чудны́е выдумывают! Все личностями постановились, никто работать не хочет. На кого, спрашивается, надеются?

3
Серый женился на Варьке осенью. Все говорили, что ей очень повезло! Свадьбу играть не стали. Мать сказала, пусть лучше молодые на море съездят. С моря Варька привезла свекрови натюрморт с вином, хлебом и виноградными гроздьями.
— А что, хлеб с виноградом едят? — удивилась та, а опомнившись, похвалила: — Как настоящие!
— Варя две недели его писала! — сказал Серый.
Свекровь поближе взглянула на полотно. «Делать не хрен твоей Варе!» — подумала она, а вслух сказала:
— Красота!
Красоту повесили рядом с холодильником.
К невестке привыкали долго: девка то ли юродивая, то ли просто дурная. Нормальную работу искать не захотела — устроилась в художественную школу. Другие люди с работы иной раз чего прихватят, а Варька, наоборот, то кисточек прикупит за свои, то яблок детям отнесёт. Домой вернётся и давай щебетать про «юные дарования» и «светлые души». 
— То-то охота же тебе, с чужими детьми возиться! — насмехалась свекровь. — Думаешь, кто-то тебе спасибо скажет?
А когда о таланте Варвары Андреевны написали в местной газете, свёкор как водой окатил:
— Эти собаки шо хочешь напишут, чтобы ты у них горбатилась за три рубля. Где ж они ещё такую найдут?
— Дуру? — подняла свои тихие глаза Варька.
— Не любишь ты себя!
На следующий день Серый снял квартиру в городе, и они с женой и её натюрмортами стали жить отдельно. 
Серый уже неплохо зарабатывал и мог обеспечить семью, а вот жена его абсолютно не умела жить. Ей могли втюхать на базаре несвежее, втридорога продать чайник. Макароны она или переваривала, или недоваривала, сосиски покупала невкусные, кастрюли чистила содой. 
— Варечка! Двадцать первый век на дворе — ну, какая сода? — подтрунивал над ней муж.
— Мама чистила содой… — просто говорила она, и ему становилось неловко.
Варина мама умерла летом — год ещё не прошёл. Благословляя их, она сказала друг дружки держаться, ибо даже дуб в одиночестве засыхает.

 
4
Через восемь лет Чернозёмовы купили квартиру. Пришло время подумать о детях. Серый мечтал о наследнике, Варька — о доченьке. Вечерами, когда муж работал за компьютером, Варька шила лоскутное одеяльце для ребёнка, о котором молила бога.
— Что это за новинки из мусорной корзинки? — ухмыльнулся Серый. — Новое купим, самое лучшее.
— У меня в детстве было такое, лоскутное — тихо улыбалась Варя. — А про лоскуты, знаешь, вспомнилось… Не помню, где слышала… Сейчас…
…Лоскуты и лохмотья писал гениальный Рембрандт.
Это было когда-то одеждой, а стало сутью
Нашей бедности, рваности наших бедных,
Наших судеб, цифрованных наших судеб…
— Наших, наших, наших, наших — пробубнел Серый. — Зачем так часто повторять? Мы что, тупые?
— Не знаю, — пожала плечами Варька. — Я не знаток поэзии. Мне про Рембрандта понравилось…
— Стоп, стоп, стоп! — протараторил Серый, и компьютерные клавиши отозвались эхом.  — А то я сейчас начну про финансовую аналитику, инвестиции, показатели эффективности…
— Я буду слушать тебя с умным лицом и кивать, — засмеялась Варька.
Серый умилённо улыбнулся, поцеловал жену и нажал на её нос: «Пиик!»
Варьке все завидовали. У кого ещё норковая шуба до пят, последний айфон, золота на четыре шеи? И ладно бы красавица, а то вон в раскоряку под дубом жёлуди собирает, леди! Не к лицу ей роскошь. 
Серый к Варькиным причудам давно привык. Жена то корягу какую-нибудь художественную притащит, то сухоцветы, то бузину. Сегодня вот жёлуди.
— Я слышал, из желудёвой муки пекут кексы, — улыбнулся он.
Варька от души рассмеялась.
— Мне кажется, это экстремальнее, чем съесть беляш на вокзале. Нет, мы не будем толочь эти жёлуди в муку — мы будем их писать.
— Оу! А жёлуди из нашего сквера мордой не вышли?
— Именно. Я их уже посмотрела. Оттенок не тот, более холодный.
«С таким лицом, — отметил про себя Серый, — нужно работать, как минимум, в Лувре».
— Не тот оттенок? Ха-ха!
— Ничего смешного. Я буду писать натюрморт с дубовыми листьями и корзинкой желудей. Жёлуди я нашла, а за веточками давай заедем в парк.
— Эээ… Всё так сложно?
— Как финансовая аналитика.

5
Серый сидел на важном совещании и не знал, что его телефон беззвучно надрывается в кармане пиджака, а когда увидел двадцать пропущенных от соседки, поледенел. Он надеялся, что безумная старуха что-то не поняла или окончательно сбрендила… Он надеялся, что есть ещё хорошие медики… Он надеялся в конце концов на бога, пролетая один за другим красные светофоры… 
Она умерла в карете скорой помощи от внутреннего кровотечения, причиной которого стала внематочная беременность. Ровный, уверенный голос врача дрогнул:
— Ваша жена знала о беременности? 
— Нет… Не знаю, — Серый прикусил губу. 
— Скорую вызвала соседка. Варвара Андреевна постучала к ней, пожаловалась, что ей нечем дышать, и тут же потеряла сознание. Наши врачи ничего уже не смогли сделать… Мои соболезнования.
Серый чувствовал себя героем какого-то дурацкого кино. Он первый раз в жизни слышал, что бывает какая-то не такая беременность… Как так вышло? Варя сделала ему бутерброды, проводила на работу — и через три часа умерла?! Зачем этот пожилой врач с седыми бровями обманывает его? Зачем ему названивала эта безумная бабка? Это же всё неправда… Это не может быть правдой! У Серого кровили искусанные губы и немели конечности.
Доктор накапал валерианы в стакан с водой.
— Попей, сынок. В морг один пойдёшь?
— Один.
Идти было недалеко, но пространство будто залили цементом. Он с трудом передвигал ноги, пробираясь сквозь толщу вязкого воздуха, которым как-то нужно было дышать.  Ни звука собственных шагов, ни уличного шума — только собственное дыхание, свинцовое, трудное. И там, в этом страшном месте, о котором в памяти остаётся только холод, с ним тоже кто-то говорил… Дали подписать какие-то бумаги. Потрясённый, он смотрел на восковое личико своей тихой жены и желал только одного — забрать её отсюда. 
Как оказался дома, Серый не помнил. По всей вероятности, его кто-то довёз. Не разувшись, не закрыв входную дверь, он прошёл по ковру в спальню, потом на кухню, в лихорадке искал что-то. В тумбочке жены нашёл сильные обезболивающие, ещё одна пачка валялась под обеденным столом. Кровать была не заправлена, все окна открыты, а в остальном царил привычный их жизни уют, который именно сейчас, в эту минуту, казался ему омерзительным. В двери показалась старуха соседка. Она хотела спросить, куда положили Вареньку, но, увидев полубезумные глаза Серого, догадалась, оцепенела. 
— Сынок…
— Уйдите, — прохрипел он.

6
После похорон все переживали за Серого. 
— Глупостей не наделай, — строго сказал ему отец. — Ты ещё молодой, у тебя ещё всё будет. 
— От судьбы не уйдешь… — грустно вздыхала мать. — У всякого она своя. У неё, видать, такая… 
— Что ты мог сделать? Ты же был на работе…
— Нужно думать о жизни…
Серый и сам будто это понимал. Наверное, пройдёт несколько лет — и он снова женится, может, детишки родятся, и будет он жить как все. Психологи говорят, нужно жить настоящим — это так. Только вся эта коллективная правда почему-то не приживалась в его душе, и он пил, пил…
— Поехали к нам — и… бухай сколько угодно, а вот так… в одиночестве, — голос у матери сорвался, она зарыдала. — Жалко… жалко девочку… Всё для других старалась… Пожить-то не успела-а…
Серый сначала пообещал, потом поклялся матери, что пить больше не будет, и остался у себя дома. Надо было поливать цветы, ходить на работу. 
На следующий день он принёс из сквера горсть желудей, положил их рядом с теми, что Варя насобирала рядом с художественной школой. Присмотрелся: оттенки, и в правду, отличались. Улыбнулся. Натюрморт, который она так и не успела написать, живо предстал в его воображении: тёплые древесные оттенки, мягкие салатовые на солнце и изумрудно-зелёные в тени листочки, блики, блики… Он вдруг подумал, что дело не желудях и листьях… не в деревьях и людях, а — в едва уловимой разнице цвета, света, звука, смысла... Он начинал понимать, что-то важное.

7
Безумная старуха рассказывала, крестясь, что сосед её, как похоронил жену, истинный бог, помешался! Землю в дом мешками носит, доски… Стучит молотком, точно дубовый гроб себе самому справляет, окаянный! Старуха трижды окропляла святой водой его двери…
А Серому не до гробов: он сколотил три деревянных ящика, заполнил их чернозёмом и посадил Варины жёлуди. Вскоре на его кухне проросли махонькие дубки. Весной он высадил их возле художественной школы, в парке и сквере, а осенью снова привёз чернозёму… Годы идут, молодые дубки подрастают, тянутся к солнцу. Будет и у них густая кудрявая крона, в тени которой кто-то ещё отыщет жёлуди своего оттенка.
Кто-то считает его юродивым, кто-то просто дурным, но прозвище у него хорошее. В нашем городе его называют Садовником, Зелёным Чудаком. Его и в других городах знают.