Майские выходные

Весна в этом году началась рано, на майские праздники синоптики обещали солнечную и сухую погоду. Вдохновившись прогнозом, мать собралась везти Серёжу в село Кузнецово.

— Деду с бабушкой поможешь, свежим воздухом подышишь.

— Скучно с ними! — ворчал Сережа. — Я бы остался в Тюмени.

— И что будешь делать? Планируешь все выходные просидеть за компьютером или в смартфоне? И так спина кривая. Сколько раз говорить — делай гимнастику!

Сережа насупился.

— Я делаю.

— Когда тебе десять раз напомнишь, а потом выключишь в квартире Интернет! — торжественно заявила мать. — Ну, никакой воли у человека! А ведь скоро паспорт получать.

— Мне даже тринадцати нет, — напомнил Сережа и для убедительности носом шмыгнул.

Когда ругали, хотелось казаться маленьким. А во дворе с ребятами, наоборот, большим.

В Кузнецово на майские выходные Сережа ездить не любил, хотя бабушка жарила отменные пирожки и угощала вкусными блинами. Бабушка — добрая, а дед чересчур строгий, наверно, потому что раньше был учителем — историю в Кузнецовской школе преподавал.

Точно не даст в телефоне сидеть или лежать, как нарочно найдет работу — двор подмести, вскопать пару грядок или вытащить из подполья остатки картофеля — перебрать семенной фонд. Скучно. И руки потом отмывать трудно. А в умывальнике почему-то всегда холодная вода, не то что в городской квартире.

Но со взрослыми не сильно поспоришь. И вот четвертого мая всей семьей Кузнецовы выбрались в село, погостили воскресный день, потом родители уехали, а Серёжу оставили.

И началась знакомая канитель. Зарядка, грядки, дрова и еще дед придумал забор покрасить. Будто нарочно весь год ждал этот старый забор ученика шестого класса из города.

Вечером Сережа только-только собрался отдохнуть за жареной курочкой и пирожками, как дед уже новое задание готовит.

— Ну, что Сергунь, завтра идем с тобой на общественно полезное дело, будем в парке сгребать сухую листву.

— Это еще зачем? Пусть местные школьники пашут, — огрызнулся Сережа с набитым ртом.

— А ты, значит, не местный? — усмехнулся дед. — А фамилия твоя не Кузнецов и родни в нашем селе у тебя никогда не водилось?

— Почему же, водилось... — рассудил Сережа. — Я знаю, что здесь мама родилась и училась в вашей школе, но потом она уехала в Тюмень. У нас там парки свои.

Сережа подумал-подумал и решил деда подразнить.

— И для уборки листьев в городе есть специальные рабочие.

— Так-то оно так, — неожиданно согласился дед. — А тебе самому не хочется помочь? Мы ведь не просто яблоневый парк идем чистить, а прибираем территорию вокруг памятника павшим воинам — односельчанам. Ребята постарше сухие ветки подрежут, младшие соберут мусор, подметут дорожки. И калитку бы не худо подкрасить... Скоро большой праздник — девятое мая.

— Я не буду, я устал! — грубовато сказал Сережа, поняв, куда дед клонит. — И живот болит, наверно, я зря третий пирожок съел.

Бабушка испуганно ахнула, побежала заваривать ромашковый чай, а дед напомнил с улыбкой:

— У нас в парке качель огромная на чугунных цепях. Как работу закончим, можно и покачаться с ребятами.

«Не заманишь!» — мысленно хихикнул Сережа, и повалился на бок, изображая из себя больного. Потом до двух ночи фильмы смотрел на ноутбуке — ужастики и крутые боевики.

Оттого и проснулся поздно. Глянул в окно — небо серое, по улице будто туман плывет, вот тебе и солнечные деньки. Сережа бабушку позвал — никто не отвечает. В доме и во дворе пусто.

«В магазин ушла или с дедом — парк прибирать. И чего старикам лезть, сказано же — школьники все сделают».

Сережа нашел на столе холодное молоко и давно остывшие оладушки. Без аппетита позавтракал. Или пообедал. Не понятно, сколько сейчас времени — часы стоят. Интернет пропал.

Хотел Сережа маме позвонить, опять ничего не вышло — сигнал связи слабый. И телевизор не работает. Вот незадача! И чем теперь заняться? От скуки Сережа решил пойти в парк, поискать своих. Даже решил помочь, если снова попросят.

На улицах стояла странная тишина. Собаки не гавкали, петухи по дворам не горланили.

«Да где же народ? — удивлялся Сережа. — «Куда все подевались?»

Большой яблоневый сад был огорожен железным забором с облупившейся голубой краской. Ворота гостеприимно открыты, сухая прошлогодняя трава выкошена, корявый асфальт дорожек подметен, стволы деревьев побелены.

Сережа растерянно замер. Пусто. Ни одного человека.

— Бабушка-а? Дед-а? — крикнул Сережа.

В ответ тишина, даже пичужек не слышно. И вдруг мелькнул впереди огонек, значит, в глубине парка кто-то разжег костер. Сережа обрадовался, и смело пошел на легкий запах дыма, пока за кустами шиповника не забелел в вечернем полумраке барельеф — скорбное женское лицо над списком фамилий, выбитых в гранитной плите.

У памятника аккуратно были сложены кучкой полинявшие венки, а в трехлитровой банке у Вечного огня стоял скромный букет засохших гвоздичек.

— Здравствуйте! — негромко сказал Сережа мужчине, который протягивал ладони к огню. — А где все?

Тот ответил дружелюбно:

— Скоро наши соберутся. Маленько осталось ждать. А ты сам откуда? Чей будешь?

— Я — Сережа Кузнецов, из города к бабуле с дедом приехал. Улица Гагарина, 20. Знаете таких? Утром встал — и нет никого, — пояснил Сережа с некоторой опаской.

Стоило ли вообще с незнакомцем начинать разговор? Чудной тип. Может, пьяный? Волосы растрепаны, одежда мятая и какая-то несовременная. Вместо правой ноги деревянный костыль приспособлен.

«Инвалид!» — снисходительно заметил Сережа.

— Это хорошо, что из города, — заулыбался мужчина. — Значит, жив город. А меня Николаем звать. Будем знакомы.

Он энергично протянул ладонь, которую Сережа пожал после короткого колебания — оказалась она мозолистой и холодной, ногти грязные, будто человек долго возился в земле и не успел отмыть, рукав его черного пиджака задрался, показывая край замызганной рубашки.

— Да ты, друг-Серёга, садитесь, вот я скамейку принес. Не замерз?

— Сегодня прохладно, — важно согласился Сережа.

И чтобы начать разговор, указал пальцем на Вечный огонь:

— Вот смотрите, сколько газа зря тратится! Можно было в дома пустить. Больше пользы, как думаете?

Николай встряхнул кистями, будто они у него затекли, потом потер левым запястьем бледный высокий лоб с залысинами, наверно, соображал, что ответить.

— Так ведь скоро памятный день.

И вдруг он радостно вытянулся, приставив ладонь к глазам, будто козырек.

— А вот и наши идут погреться. Смотри... Федор Басов кутается в дырявый ватник — продрог, видать, до костей, глянь-ка — зять его молодой Сеня Чемакин ушанку завязал под горло, а самому ресницы снегом запорошило-склеило, глазонек не открыть. И фуфайка вся обледенела. Как им сейчас без тепла, сам посуди. Ребята намаялись.

Сережа смотрел на памятник и видел только ровные столбики фамилий, окутанные туманной дымкой. Много-много фамилий на сером камне.

«Чего этот чудак сочиняет? Кроме нас тут больше никого нет».

Только хотел поспорить- возразить, а на самого вдруг зевота напала, резко потянуло в сон.

— Ты пока отдохни, малой! На качели приляг, — сочувственно сказал Николай. — Я без тебя наших встречу.

Через завесу тумана видел Сережа, как у костра собираются тени незнакомых мужчин. Люди они или призраки — не было сил удивляться. Сережа как завороженный смотрел и слушал.

Пришедшие протягивали Николаю уцелевшие руки (на некоторых, правда, пальцев недоставало), хлопали его по пыльному пиджаку, делились папиросами или махоркой.

Вместе они тихо переговаривались, открывали армейские вещмешки, доставали нехитрый провиант: мерзлые горбушки серого хлеба, бруски горохового концентрата, отвинчивали полупустые, пробитые пулями фляжки, кашляли и снова дымили едкий задиристый самосад. Грелись.

Один невысокий кряжистый мужчина показал на Сережу и, вероятно, спросил о нем Николая.

А тот отвечал с добродушным прищуром:

— Я почти сразу признал — ваша Кузнецовская порода. Ишь, какой пацан вымахал. Гордись правнуком, Петруха! Теперь в Тюмени живет. Может, врач из него выйдет. Или толковый агроном.

— Стало быть, повидаться приехал, — хрипло отвечал мужчина. — Не забывает, и то ладно. Ух, конопатый какой, знать, в бабку Марью пошел. А брови чисто мои...

Он тяжело поднялся и двинулся в сторону Сережи. На мгновение из тумана показалось его сосредоточенное бледное лицо с кустистыми седыми бровями. Смутно-знакомое. Где-то Сережа его раньше видел.

Надо бы встать навстречу, разузнать, что вообще происходит, кто эти люди, почему мерзнут среди майского дня.

Скрипнули цепи, державшую доску качелей. Сережа вздохнул глубоко и услышал, как рядом бабушка с дедом беседуют.

— Я тут! — крикнул Сережа. — А вы куда пропали с утра?

Он открыл широко глаза и сразу зажмурился от яркого света из окна. И огляделся недоуменно. Не было никаких яблонь и памятников, Сережа лежал на диване, а из кухни в комнату пробирался запах горячих оладий.

— Чего вопишь? — притворно строго спросил дед. — Не пора ли вставать да приниматься за дело. Если со мной в парк не пойдешь, так хоть воды натаскай в баню или вскопай землю в теплице.

— Пойду я, пойду в парк, — сдавленно пробормотал Сережа. — Дедуль, а напомни, кто на войне погиб из села — все имена на памятнике написаны? И прадед мой тоже там есть?

— Прадед твой Петр Иваныч Кузнецов — конечно, указан в списках, да я же тебе говорил, когда надо было сочинение в школу. Или забыл? Экий трясогуз...

Сережа наскоро умылся, задумчиво сжевал всего полторы оладушки, чем бабушку расстроил слегка, а потом попросил семейные альбомы показать.

— Ну, где ваши старые фотки хранятся... то есть, наши фотки. Я помню, одна на картонку приклеена, совсем пожелтела и рассыпалась.

Бабушка принесла табуретку, велела Сереже встать на нее и достать со шкафа коробку с альбомами. Нужная картонка с черно-белым фотоснимком была дополнительно завернута в полиэтилен и подвязана шнурком.

Но Сережа не мог ошибиться. В парке у огня он видел именно этого человека. Расчесанная на прямой пробор челка, густые темные брови, серьезный взгляд. Обведенная современной ручкой некогда чернильная запись.

— Петр Иваныч Кузнецов. Годы жизни 1901-1941, — прочитал Сережа.

Сердце его почему-то застучало часто, губы скривились, и в глазах защипало так, что приходилось быстро моргать.

 

* * *

День близился к обеду, солнце стояло высоко, в парке полным ходом шла уборка. Увидев Сережу, девчонки-шестиклассницы стали шушукаться, а мальчишки смерили новичка настороженными взглядами.

Но замечая впереди только серый барельеф со скорбным женским ликом, Сережа запнулся и чуть на упал на мешок, брошенный посреди дороги, в другой раз бы смутился страшно, все-таки на глазах у девчонок, а сейчас только плечами повел.

Он торопился проверить списки. Нашел фамилию Кузнецов и повел по ней пальцем. Что такое? Инициалы другие — Ф.И.

— Это Федор Иваныч Кузнецов, — пояснил дедушка. — Тоже наша родня.

Сережа повел пальцем ниже, потом еще ниже — «а вот и прадедушка!» и опустил внезапно ослабевшую руку. Фамилия Кузнецов была выбита на сером камне десять раз.

Десять мужчин Кузнецовых не вернулись с фронта в родное село. А еще девять Чемакиных, семь Казанцевых, шесть Басовых... всего двести шесть человек.

Сережа постоял немного у Вечного огня, вспоминая подробности своего странного сна, а потом тихо пробормотал: «Спасибо вам, дедушки!»

И пошел помогать школьникам грузить мешки с листвой в кузов подъехавшего грузовичка.

Работал Сережа молча, задумчиво, все казалось, что озябшие тени земляков поглядывают на него с одобрением. И согреваются.