Жара

Лето выдалось таким жарким, что горели леса, а в Туле дважды провели молебен о даровании дождя. По-осеннему пожелтевшая листва вековых лип, облетев, засыпала дорожки усадьбы. В доме, несмотря на распахнутые настежь окна, стояла духота. Оттого Толстой и приехавший утром в Ясную Поляну Чехов расположились в садовой беседке.
Служанка принесла запотевший глиняный кувшин с квасом и два высоких зелёного стекла кубка. Ушла, но вскоре вернулась с блюдом фиолетово-чёрных слив.
— Ещё чего изволите?
— Ступай, — велел граф и, глядя ей вслед, пожаловался Чехову, — Из-за жары прислуга точно сонные мухи. Да я и сам за неделю ни строчки не написал.
— Позвольте полюбопытствовать, над чем сейчас работаете?
— Анатолий Фёдорович Кони, — помедлив, ответил Толстой, — рассказал историю из своей практики. О том, как на суде присяжный заседатель узнал в обвиняемой проститутке девушку, много лет назад соблазнённую им. Внезапно заинтересовавшись, я принялся размышлять о подобных превратностях жизни. На ум стали приходить слышанные прежде случаи, да из собственной жизни многое всплыло.
Толстой осекшись, закашлялся. Взял в руку кубок с квасом. Поставил на место.
— Давайте сходим на реку. Наша Воронка хоть и обмелела за эти дни, а всё же на берегу прохладнее, чем здесь.
Он поднялся. Встал и Чехов.
— Хотел написать повесть, но, из-за обилия материала, похоже, выйдет роман.
— Замечательно, Лев Николаевич!
— Пока рано что-то говорить, — поморщился Лев Николаевич. — Сама тема оказалась настолько тяжела, что отнимает чересчур много душевных сил, а подобное в моём возрасте непозволительная роскошь.
Толстой принял Антона Павловича под руку и оба неспешно двинулись к реке.
— Поведайте лучше, что написали за последнее время. Я, поверьте, неустанно слежу за вашим творчеством.
— Премного благодарен, — смутился Чехов. — Заканчиваю пьесу, хотя, признаюсь, драматург из меня неважный.
— О чём же?
— Пожалуй... о любви. О попытках найти себя в искусстве.
— Жаль, — остановившись, перебил Толстой. — Не скажу, что ваши пьесы дурны, но раз уж увлеклись сценой, то почему бы не писать о народной жизни? Кто как не вы в великолепном «Злоумышленнике» смогли передать мужицкий ум и хитрость, скрывающиеся за нелепыми «знамо» да «чаво». А послушайте, какие речи мужик произносит на театральных подмостках. Сплошное умствование и афоризмы. Вот к чему должен приложить талант драматург, а не в «найти себя в искусстве». Задумайтесь!
Граф в сердцах топнул ногой и дальше шёл молча.
— Простите старика за резкие слова, — наконец сказал Толстой. — Из-за проклятой жары становлюсь так раздражителен, что порой сам себе противен.
— Не говорите так, Лев Николаевич, — протестующе прижал руки к сердцу Чехов.
Дойдя до берега речушки, Толстой повалился на землю и стянул один за другим сапоги. Блаженно улыбаясь, пошевелил пальцами ног.
Антон Павлович, опасаясь испачкать светлые брюки о траву, постелил носовой платок и присел рядом.
— Было бы славно, — мечтательно произнёс граф, — преподнеси вы однажды театральной публике не очередного бессмысленного Гамлета, а простого русского мужика. Грязного, зловонного, нищего, безмерно страдающего, но с хрустально чистой душой. Вот тогда разряженные господа покорчились бы. Поёжились! Как думаете?
— Несомненно, — согласился Чехов, прекрасно понимая, что подобная пьеса в день премьеры будет освистана, а ему придётся вернуться к фельетонам в провинциальных журналах.
— Рад, что понимаем друг друга, — обрадовался Толстой. — Теперь же, пока не хватил солнечный удар, самое время искупаться.
Граф, расстегнув верхние пуговицы, стащил через голову блузу.
— К сожалению, — занервничал Чехов, — не догадался захватить в поездку купальный костюм.
— Пустое, — подмигнул Толстой. — Господь, создавая человека, первым делом одарил его одеждой предназначенной для купания. Называется «костюм Адама».
Антон Павлович взялся протирать пенсне, стараясь не смотреть на графа. Раздевшись, тот больше не напоминал могучего старца. Опали плечи, покрытые старческими пигментными пятнами. Повисла складками кожа на боках. Бледные, перевитые венами ноги казались чрезмерно тощими.
Зайдя по грудь в реку, Толстой, ухнув, окунулся с головой и тотчас вынырнул. Мокрые пряди волос облепили лицо.
— Не решились? — крикнул он.
Не дожидаясь ответа, поплыл саженками вверх против течения. Несколько взмахов руками и густые заросли ивняка скрыли пловца. Одно время ещё слышался плеск и тяжёлое дыхание графа, но вскоре стихли.
— Занятно, — подумал Чехов, — что русский барин и в наши дни может без стеснения расхаживать нагим перед всяким, стоящим ниже по происхождению. Готов часами говорить о просвещении народа, а затем запросто помочиться посреди деревни, не обращая внимания на баб и мужиков.
— Господи, откуда во мне столько яда? — тотчас устыдился Антон Павлович. — Во всём виновата жара!
Однако уже начал зреть набросок рассказа о голом помещике и лакее.
— Только, пусть это будет не лакей, — прищурился Чехов, рисуя в голове картину, — а управляющий имением. Барин, стоя нагим по колено в воде даёт указания управляющему. Нет, не то... Выговаривает домашнему учителю? А лучше — учительнице. Англичанке или немке? Англичанке!
Антон Павлович достал из кармана пиджака блокнот и карандаш.
— Он крупный, толстый человек с очень большой головой. Учительница же высокая, тонкая с выпуклыми рачьими глазами и птичьим носом... Хорошо-хорошо...
Чехов прикрыл глаза, представляя рождающихся персонажей.
— Барин, допустим, собрался купаться нагишом, а как там оказалась англичанка? Вот вопрос... Прогуливалась у реки? Писала этюды на берегу? Отчего, увидев помещика, сразу не ретировалась?
Плеснула вода.
— Поведаю вам местную притчу, — раздался голос Толстого.
Чехов от неожиданности выронил карандаш. Увлекшись, он не заметил возвращающегося графа. Тот, лёжа на спине, и чуть бултыхая ногами, неспешно плыл вниз по течению.
— Мужики рассказывают, что в прежние времена жила здесь русалка, — продолжал Лев Николаевич. — Старая, облезлая и со скверным характером. Воровала уток с гусями, могла, затаившись у мостков, выхватить у прачки бельё. Но, главное, неизменно рвала у рыбаков снасти.
Толстой выбрался на берег, запрыгал на одной ноге, вытрясая воду из уха.
— Но, если вечером оставить на прибрежном песочке кружку хлебного вина, то смело забрасывай сети. Да ещё, глядишь, чертовка сама в них рыбы нагонит.
Лев Николаевич, отжав бороду, натянул на мокрые плечи исподнюю рубаху.
— И всё бы хорошо, не прознай об этом батюшка. Виданное ли дело, возмутился, чтоб православный люд с нечистью якшался. Пришёл на берег, отчитал молитву, а потом, для верности, ещё и серебряный крест в воду сунул. Русалку, как ветром сдуло, — Толстой озорно блеснул глазами, — а вместе с ней и рыба ушла. Одна мелюзга осталась.
— Рыбалка! — осенило Чехова. — Помещик и англичанка одинаково неравнодушны к ужению рыбы. И вот, на рыбалке, крючок цепляется за камень. Барин раздевается донага и лезет в реку. Англичанка же, этакая дочь Альбиона с поджатыми губами, презрительно смотрит на голого варвара.
— Замечательная история. Да и сегодняшний день — истинное удовольствие, — просияв, вслух произнёс Антон Павлович.
— Не жалеете, что навестили меня?
— Ни в коем случае! — ответил Чехов, прикидывая, что по дороге домой можно будет дописать рассказ и уже завтра отнести в «Осколки», где заплатят никак не менее десяти копеек за строку.