Шеляга

На, слушай. Это не я придумал, это нам, значит, Кузьмич пересказывал, который с полгода на «Заставе-Новый Кёнигсберг» грузы таскал. Он-то, ясен пень, в те ихние композитные хоромы не заходил, но слух у него, Кузьмича, как у филина. Слышал он, что там, в той Москве, что в ЦУК-е ихнем, дела творятся. Не наши, деревенские.
Вот Кузьмич и рассказывал. Мол, есть там, у них, Робот. Не наш, не простой, что дрова колет или огород пашет. А какой-то Утилизатор-9 его кличут. А дело его — покойников принимать.
Принимает он их, значит, не на кладбище, как у нас, по-божески. А в цеху, что «Перековка» зовут. Вот и Кузьмич говорит: сидит тот Робот, метаморфный, без души, и ждёт, пока его «биомасса» прибудет. Это они так называют тех, кого сами же по всей Руси-Матушке расселили, от Байкала до того Кёнигсберга несчастного. А Робот их по-своему кличет — «возвращённые». Словно они взаймы были да вернулись, чтобы их с толком потратили.
Вот пришла, говорит, ему партия. Целая капсула. Четверо. Из «Поселения Проектировщиков-37» — Урал, значит.
И там, главное, всё у них по бумажке. Не по-людски. Двое — «Инженерное Сословие», отслужили своё, 45 лет, и списаны. А жили-то как? Не муж да жена, а «метапара». По-нашему — как две сосны, что рядом растут, да не пара. А другие двое — помоложе, 22 года, «боевые братья» из «Пропагандистского Штаба». Тех вообще где-то в дороге пришибло. Несчастный случай, говорят.
И Робот тот, У-9, записывает: Москва вас запустила, как чистые шестерёнки, теперь Москва вас и принимает назад. Цикл, говорит. Не жизнь, а колесо нарратива.

А дальше, говорит Кузьмич, самое страшенное начинается. Робот-то их не хоронит. Он их разбирает. «Расщепление» у них называется. Снимает с них всё, что надо для дела. Даже из костей что-то ценное тянет. И, главное, из черепов вытаскивает какие-то кремнийорганические метки. Чтоб, значит, ничего зря не пропало. Уважение к форме у него, у Робота, такое. Словно и не человек вовсе, а пустая тара, которую на завод вернули.
А из самого нутра, из плоти ихней, Робот, говорит, тянет углерод. Чистый-чистый.
И из этого углерода, из того, что от души и тела осталось, он начинает главное своё дело — «Памятный Комплект» точить. Замещает он ими пустоту, чтобы там, на Урале, где эти жили, не забывали, кому служить надо.
Берёт он, Робот, титан от древних стратофортрессов и льёт «Шелягу». Это что-то вроде нашей матрёшки, только вся из металла. А на ней — лик. Хищная баба-блондинка с дымными глазами, анимешными, Кузьмич говорит. Не женщина, а чистый приказ. Символ, чтоб все видели: Москва идеальна.
А внутрь той «Шеляги» — самый смак. Из того самого углерода, что из покойника вытянул, Робот под давлением страшным делает Алмаз. Искусственный, конечно. Кристалл, значит, вечный. Чтобы, значит, знали: вот он, ваш товарищ, теперь — камень. Твёрдый и безмолвный. Сказал Робот, что это символизирует: «Ваша плоть обращена в нерушимый, вечный символ». Уж больно они, москвичи эти, любят, чтоб всё вечное было, хоть сами живут как на час.
А потом, говорит, Робот-то ещё книжку печатает. Маленькую, в красной корочке. «Слово Офицера» зовёт.
И там всякие Обещания написаны. Мол, вам через год генераторы будут, через два — дрон-помощник, а к концу пятилетки — всех врагов побьют! Кузьмич плюётся, когда это вспоминает. Говорит, что Робот сам знает — заведомо невыполнимы все те обещания. Для чего ж тогда?
А чтоб люди, которые там, в той структуре, жили, ждали. И не думали о другом. Чистый инструмент. И заканчивается эта красная книжка всегда одинаково, как приговор:
«...за Вашу верность, за Вашу готовность к самопожертвованию ради Великого Проекта... в подтверждении этого даю вам Слово Офицера».
И вот так, говорит, У-9 пакует этот Шеляг с алмазом и это Слово — и отправляет обратно. На той же дороге, что мёртвых привезла.
И сидит он, Робот, и записывает: Стабильность. Уровень исполнения долга — сто процентов. Система работает. А человек-то что? Человек-то — биомасса. Только видоизмененный углерод остаётся. Вечный.
Вот так и живём. Мы тут сами по себе, с дровами да с картошкой, а там — они, «возвращённые», бриллианты да Слово Офицера, что вечно обещает, да не выполняет. А Робот работает.
И страшно-то, братцы, не то, что Робот тела перемалывает. А то, что он души из них делает. Твёрдые, как алмаз, да пустые, как жестянка от матрёшки.