Шоколадная фабрика (часть 4, заключительная)

6. Санкт-Петербург.

От скуки смотрю в окно. Питерское небо серое, без признаков синего. Как тогда, в Сьерра-Леоне.

Утро последнего дня пришло тёмное и ветренное. К обеду на нас вылилась цистерна небесной воды. Начался сезон дождей. В океане я так и не искупался.

Меня провожали по-свойски, на кухне. Запекли поросёнка, батат. Пили сладкое пальмовое вино. Были Сиака с братом, так и не узнал его имя. Ба отсиживалась в хижине. Надеюсь, её крыша выдержит ливень. Безногого попрошайку гнать не стали, даже кидали ему вниз какие-то куски. Шутили, смеялись.

На память я подарил Сиаке бабушкин плед:

— Он тебе тогда понравился, в самолёте.

Сиака остался доволен. Хотя он всегда доволен. Я спросил:

— Скажи, ты же специально лёг тогда на моё место?

— Конечно. Лечу из Стамбула, грущу. Смотрю — русский. И меня тогда осенило! На хрен Турцию! Надо в Россию баб возить. Во-первых, там негров нет, девочки всегда при деле, никто не будет им, а по сути мне, за отказ с чёрными предъявлять расизм. Во-вторых, ну, мы же похожи. Культура, понятия, менталитет...

— Да ладно, — засомневался я.

— А как? Что сделает европеец, если найдёт мёртвую бабу в кровати? Вызовет полицию! Что сделаю я? И что сделал ты? А? Бабу закопал, улики спрятал. Виновного нашёл. И во многом так. Да на вашей почве мой бизнес расцветёт!

Я задумался.

— А ещё ты так на стюардессу смотрел, я сразу понял — вот мужик. Всякой херни от бабы не потерпит. Надо брать в оборот.

Мы выпили за мужиков.

— Что-то надо и тебе подарить... — задумался друг. — Может...

— Сделай такой подарок: забери ту лупоглазую, с ресепшена. Ну, гостиница «Нолливуд». Во второй смене свободное место есть, даже два. Такое ей наказание. Нечего людей разводить.

— А кого я буду трахать?

— Не найдёшь, разве?

— Ладно, найду. Хорошо. Я тоже за справедливость.

— Вот и отлично. Звучит как тост.

— Ну давай. За справедливость!

— И успешную работорговлю! — в шутку добавил я.

Сиака надулся:

— Дурак? Это Фритаун! Рабства нет с тысяча семьсот восемьдесят седьмого! Каждый год празднуем.

Он и правда искренне так считал.

Вечером, после смены и перекура, женщины сели в круг и затянули под дождём Чунга-Чанга, на языке, который должен был быть русским. Это оказалось феерически смешно. Я как-то пошутил про эту песню, а Сиака воспринял всерьёз и натренировал женщин к моему отъезду. Спасибо, друг! Всё лучше, чем их та, заунывная...

Может и моих научить песне?

У окна старый бабушкин стол. На нём алмазы в засохшей крови. Братаны Брелка позвонили уже через неделю после его случайной трагической смерти. Возить-то надо. На Россию согласились, им так даже проще.

Над камнями склонила голову лупоглазая из гостиницы, держала волосы, чтобы свежий шов лучше подсыхал. Сиака прислал её через год. «Старая. Двадцать четыре уже».

Хотелось сказать ей: «Что же ты молчишь теперь? Что не смеёшься надо мной, не чешешься, не смотришь презрительно? Где твои минус четыре звезды?» Но не говорю. Надоело, если честно, это говорить. Всё равно не понимает ничего уже. Скучно.

— Анька! — кричу я, и зажатой, деревянной походкой входит моя любимая.

— Снимай одежду. Садись на табурет.

Исполняет.

— Скажи, сейчас я тебя полностью устраиваю? Такой тебе был нужен?

Молчит. Тупо смотрит сквозь меня.

Сиака со своими женщинами присылает Муки, каждой хватает на год. Дальше по запросу, приходится постоянно обзванивать покупателей, мониторить.

Ещё оказалось, что на белых женщин Мука действует не так. Торкает, на этом всё. А мне надо подчинения. А когда надо, тогда мозг работать начинает и однажды я понял: у них свои духи предков, у нас свои. У них своя Мука, у нас должна быть своя. И если говорить об Аньке, то кто ещё вразумит эту взбалмошную, если не моя бабуля.

С Южного кладбища, чуть под камеры не попал, изгваздался, а привёз. Технологию знаю. Из человека, которого любишь, Муку делать не сложно. Как кулинары говорят: лучшая еда та, что приготовлена с любовью. В итоге всё не зря. Бабуля научила Аньку, как стать сильной, но послушной и терпеливой.

Вчера она мастурбировала для меня ручкой ножа. Того ножа. Забрал на память. Сегодня вылижет пучеглазую, как леденец. А на завтра такой план. Привяжу к стулу, и не буду накуривать бабушкой. Аньку начнёт ломать, сильнее и сильнее, к вечеру она тихонечко застонет, умм-умм, как щеночек. Потом в глазах загорится как будто искорка, взгляд станет осмысленным, ляжет тень рассудка на лицо. Она посмотрит на меня, ещё посмотрит, вдруг узнает и испугается. Я ей скажу что-нибудь, а её затрясёт. Тут я засмеюсь и ей пакет с кумаром на голову. Нравится, не нравится — дыши, красавица. Их надолго нельзя отпускать.

Потом снова ждать неделю, часто я так не делаю, волнуюсь за её здоровье. Зато есть время, чтобы придумать, что сказать. На завтра я придумал такое:

«Спасибо за поездку, любимая».