Шоколадная фабрика (Часть 2)

18+

(Продолжение. Начало в части 1)

Домчали быстро. На этот раз не только в доме, но и возле него стояла вонь. Это я сразу почувствовал, а когда скрылись фары такси, то и увидел — на помойке горел костёр.

В подъезде темно и тихо, только чем-то скрипело старое здание. Включил фонарик на телефоне. Тапок у соседей не убавилось. Кто-то потерял грязный, в коричневом, нож. Наверное, дети играли, может он в глине или пластилине. Или им нарезали эту жирную кислятину. Пахло мерзкой едой, как и днём. Постучать, отдать? Да ну их, сами найдут. На лестнице коричневая капля, ещё одна. Ну, ладно... Соседи видели, что я раньше заходил, может захотели познакомиться, угостить этой своей похлёбкой, немного разлили на лестнице. Разлили и вляпались, вот большой коричневый след. О перилла вытерли грязные руки. Много разлили, оно и понятно, лестница крутая, узкая. Позитивнее, позитивнее.

Поднялся к своей двери. Приоткрыта. Сам виноват — выбежал, торопился, забыл запереть. На улице стемнело, но комната освещалась неровными красноватыми отблесками — горела помойка. В прыгающем мусорном свете я различил очертания чего-то в своей кровати. Какой-то тюк или свёрнутый в рулон ковёр. Может, из гостиницы привезли? Решили как-то скрасить обстановку ковром... Подходить и смотреть на этот подарок почему-то не хотелось, но деваться было некуда. Я сделал шаг. Ещё пару.

На моём месте спала чёрная женщина. Это становится местной традицией, занимать мою кровать. Ещё с самолёта повелось. Она спала на спине, одетая, постель не расправляла. Я тоже планировал так спать, если что, местному белью доверия не было. Перед сном она жадно ела эту коричневую похлёбку, перемазалась вся. На живот много пролила. Натрескалась и уснула, всё просто, будьте как дома. Лицо вроде знакомое, хотя... Они все, так-то, на одно... Я толкнул её в бок, она уронила на пол руку, кисть глухо ударилась о доски пола. Женщина не проснулась. Свет телефонного фонарика предательски задрожал.

Устала сильно, не разбудить, устала, они же пашут целыми днями, бедняги, живут трудно, они же...

Да кого я, блин, обманываю?! Других надо обманывать, убийц, полицию, но не себя! Мертвая негритянка в моей кровати! Её зарезали, накровили по дому, нож внизу выбросили! Блин! Блин! Я заметался, беззвучно заматерился, открывая и закрывая рот, как пойманный карп.

Наступил на чёрную тряпку какую-то, ей вытирали с пола похлёбку, сколько же её, этой похлёбки, хватило бы на большую семью, прекрати уже, это волосы, чёрные волосы этой бабы, убитой бабы, в моей кровати, не в моей, но предъявят, что в моей, целый клок волос на полу, всё в крови, под кроватью, сзади, блин, да соберись!

Обошёл, посветил мёртвой на затылок, волосы были оттуда. Их грубо срезали под корень, может тем же ножом, и раскроили кожу от макушки до конца шеи, будто пытались её снять, будто рвали в стороны, рана казалась огромной. В свете фонарика, под растянутой и вялой, чёрной, будто резиновой, кожей, среди красного и розового, матово белели череп и позвонки.

Я вскрикнул. Тут же выключил телефон. Хватит, насмотрелся. Ещё как бы в окно свет не заметили. И меня с трупом. Начнётся тогда, фак... Надо бежать. Надо звонить в полицию. Как звонить в полицию? Нельзя звонить в полицию! Крайним же сделают!

Но, с другой стороны, почему? Пусть это будут проблемы гостиницы, их же территория. Меня тут не было. Есть свидетели: глазастая, сутулый и седой. Надо возвращаться в Нолливуд, всё равно больше некуда, других мест здесь не знаю.

Я на всякий вытер ноги об пол. Не касаясь перилл, стараясь не скрипеть лестницей, в темноте спустился в пустой двор. Где же дружище таксист, когда он так нужен, этот хитрожопый мудак?

Огляделся.

Мусорный ветер разносил по мусорной реке мусорный огонь. Наверное, такие пожары были обыденным явлением, помойку не тушили, на огонь не глазели — никого вокруг. Горит и горит. Я тоже не стал задерживаться, хоть бы оно всё тут сгорело. Быстрым шагом направился к шоссе. Хотелось бежать, но не стал привлекать внимание. У рынка поймал запоздавший тук-тук, водитель сначала мотал головой, потом удвоил мою цену, пришлось согласиться ещё и дорогу показывать.

Отыскать гостиницу оказалось непросто: все здания на берегу подсвечивались, мерцали, по названиям отелей бегали огоньки, только Нолливуд выглядел на их фоне маленькой чёрной дырой, мы пару раз проскочили мимо. Света не было.

Я забежал на террасу и споткнулся о что-то податливое и мягкое — под ногами угадывались очертания тела.

— Блин! — вырвалось, я на инстинктах отпрыгнул в сторону. И здесь? Что за хрень?

Звякнул металл под ногой. Нож? Я на взводе, дрожащими пальцами включил фонарик, чуть телефон не уронил. Не нож — плоскогубцы и отвёртка. Тело принадлежало электрику, он лежал на досках террасы, по-звериному свернувшись в клубок, положив ящик под голову. Я посветил на лицо, оно недовольно сморщилось. Живой, дрыхнет. Напугал же, сволочь! Он приоткрыл глаза — остекленевшие, красные, дикие. Устал, наверное, лампочку чинить.

Дверь оказалась не заперта, но вела в темноту. Я включил свет, проморгался от яркого электричества и оторопел. На стойку ресепшена навалились двое, мужчина и женщина, Сиака и большеглазая. Они вскочили, девица принялась поправлять бюстгальтер и блузку, Сиака принялся лыбиться.

— Валадимир Пути́н! — махнул он мне.

Оказавшись за стойкой, большеглазая приняла рабочее выражение лица:

— Уже съезжаете? Всё ли вам понравилось? Будем ждать вас...

— Это не я!

— Не вы? Что?

— Бро, давай-ка выйдем, окей? — встрял товарищ. Видимо, прочитал лёгкую панику на моём лице. — А я как раз к тебе собирался, — он начал расслабленно болтать и подталкивать меня к двери.

Мы вышли. На крыльце стоял на четвереньках разбуженный сутулый, уронив голову в ящик для инструмента.

— Джон, свали, мудила мучной! — недовольно бросил ему Сиака и проходя мимо слегка пнул под зад.

Мы отошли на пляж, под успокаивающий шум волн я описал, что видел. Сиака не перебивал, не уточнял, только произнёс в конце:

— Надо ехать. Никому не рассказывай.

— А если в полицию?

Сиака недовольно замахал руками.

— Надо ехать, — повторил он.

Переступив через сутулого, мы заглянули обратно в гостиницу.

— Всё в порядке, — улыбнулся Сиака девице.

— Да, всё окей. Просто... — Я растерялся и выпалил первую пришедшую в голову тупость. — Просто было темно... Споткнулся. Испугался.

Её лицо из делового стало брезгливым:

— Серьёзно? Напомните, откуда вы?

— Чехословакия.

Отвяжись.

— Там все такие... странные?

Игнорирую.

Сиака подмигнул подруге, мы вышли, уселись в зелёный крокодил-мерседес и помчали к ставшей сегодня моей помойке.

Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Первый день прекрасного отдыха прошёл в поездках туда-сюда, от гостиницы к мусорной реке и назад, и нет этому конца, и будет ли уже что-то кроме этого?

Сиака, в отличие от меня, склонностей к рефлексии не имел. Деловой. На горящую под луной помойную реку не взглянул. Фары выключил заранее, машину подогнал ко входу, фонариком не пользовался, светил экраном. Нож с пола подобрал в карман. Лестницей поскрипел наверх, я за ним. На женщину не пялился — оглядел, тут большая разница.

— Это ты её? — спросил он серьёзно.

— Я? Нет, нет же!

— А кто?

— Не знаю!

— Не шуми. Окей. — После паузы он поинтересовался, может просто для приличия. — Тебе не нужна?

— Что?

— Женщина. Нужна?

— Она же мёртвая...

— Тогда я заберу. В машину её.

В покрывало запеленали тело и волосяную тряпку, постельное бельё навернули сверху, завязали в мумию, понесли в темноте, в тишине. Немного только накапало, по звуку густые, тяжёлые сгустки. Не капали даже, а так: шлёп, шлёп — падали. Скрип, шлёп, поворот, тук — голова о перила, блин, тс-с-с, скрип, шлёп.

— Женщину в салон, — сказал Сиака на улице. — Тряпки спрячь, зарой в мусоре. Нет, волосы оставь.

Пока он запихивал на заднее сиденье тело, сажал, пристёгивал, я разглядел тропинку — спуск по мусорному берегу к мусорной реке. С комом белья идти было совсем не удобно, я постоянно скользил, не хотелось даже думать на чём. Пусть это будет грязь. Внизу лежала тяжёлая вонь, к ней прибавился дым от пожара, пришлось дышать ртом, даже проскочила мысль спрятать нос в кровавые тряпки, но побрезговал. Огонь подбирался. Мимо провальсировал на ветру горящий полиэтилен, где он приземлился, там через секунды расцвело красным, задымило чёрным. Апокалипсис, нах.

Засмотрелся, упал, всё-таки упал, съехал на заднице в какую-то яму, пропитался помойными соками. Тут и буду рыть. Откинул пакеты, палки, очистки, что-то дохлое, что-то жирное, бутылки и пластиковые вилки, ржавую консервную жесть, во что-то влип рукой. Упёрся в большое и мягкое. Испугался, задёргал, но оно обвило кисть и не отпускало.

Свободной рукой подсветил телефоном и увидел чёрное лицо. Оно открыло красные глаза. Взгляд совершенно заблудившийся. Потом обозначился рот. Губы ровно, без эмоций произнесли:

— Кости наших отцов.

— Что? — остолбенев, тихо переспросил я.

— Старые кости наших отцов.

— Что? — прошептал.

— Иди на хер! — гаркнуло вдруг лицо, вырвав из оцепенения.

Человек сел, мусор с него осыпался, и я узнал бомжа в пиджаке и галстуке из мушиной липучки. В ней мне и не повезло запутаться. Я ещё сильнее задёргал его за ленту, придушил, а он совсем разорался и заревел, как матёрый матерный зверь. Я тянул, он орал, пока не спустился Сиака и не успокоил бомжа ударом в лицо. Помог мне отлипнуть.

— Да сраные вы мучные! — выругался.

Мы взяли щёголя за пиджак, перевалили в сторону, закинули ком кровавых тряпок в углубление, присыпали дрянью.

Сиака полез наверх, я за ним, оглянулся — безумный бездомный копошился в своей яме, огонь подступал ближе. Я понял, как выглядит номер минус пять звёзд.

— Надо вытащить этого! — крикнул я товарищу.

Тот оглянулся, оценил ситуацию и принялся спускаться обратно.

В общем, нелёгкая это работа, из помойки тащить такого обормота. Минут пятнадцать надрывались, старались, спасали, а он всё орал, пока Сиака не запихал ему мушиную липучку в рот. Вывалились на твёрдую глину, под руки довели пиджака до подъезда, втащили на этаж, закинули на кровавую кровать, «пусть будет крайним», ушли. Всё.

— Сядь назад, ты приметный, — устало сказал Сиака, и мы куда-то поехали. Мой рюкзак уже лежал там, рядом с трупом женщины. Разделял нас.

В полумраке мёртвая сидела почти как живая, с безразличным лицом, только уронила набок голову. Так же, на заднем сиденье такси, сидела по-настоящему живая Анька в нашу последнюю встречу: молча, без эмоций, её рюкзак разделял нас. Вспомнил и подумал: вот ведь, все мои проблемы из-за баб. Ещё узнал мёртвую. Это она несла на голове синий диван.

 

3. Ферма.

Снились Анька и бабушка. Бабушка была мёртвая, а Анька красивая, ей шло злое лицо. Я ныл: Серьёзно? Ревнуешь к мёртвой бабуле? Анька молчала и становилась всё красивее. Не уходи, — шептал я. Но она развернулась, шагнула к такси, бабуля помахала мне с водительского, вдруг кожа на Анькином затылке лопнула, раскрылась, вылезли кости позвоночника, заорал петух, я заорал тоже и проснулся.

И заткнулся, в отличие от петуха. Голова тяжёлая, как с похмелья. Сел, огляделся: в синей комнатке диван, я на нём, в чужих трусах и футболке. За окном зелёная трава, высокий забор, большой чёрный петух, чёрные мужские ноги в шортах. У забора кучка чёрных женщин, человек двадцать, в одинаковых белых стрингах и майках. Залип на них. Прыгают на месте, наклоняются, машут руками. Будто зарядка в пионерлагере. Или в больнице — как-то коряво, по-деревянному девушки двигались.

Я запрыгнул в чужие джинсы, накинул рубашку, какую сам бы не купил, влез в чьи-то кеды. Проверил вещи: бабушкин плед на месте, паспорт и деньги тоже, ну мало ли. Взглянул на диван и застонал — это же тот синий диван! Его тащила та самая девушка! И сразу вспомнилось, заморосило, навалилась безысходность какая-то. Снова сел. Это надо пересидеть, пережить.

Один день, а я уже увяз в Африке по самую шею, как в болоте. Нельзя погружаться в чужой мир так резко и безоглядно, никакая психика не выдержит. Один день и вот я уже в чужой одежде, в чужом доме, в чужом мире, чёрные ноги ходят за окном. Вдруг от того меня, что по трапу вбегал в самолёт, не осталось уже ничего?

Сжало внутри невыносимо, как после бабушкиных похорон, захотелось пожалеть себя, может и пореветь. Прежний я так бы и сделал, но нельзя, проходили уже. Начнёшь и не остановишься, и бабушка не оживёт, и Анька уедет, чтобы являться во снах и молчать и злиться и, с сегодняшнего дня, пугать шейными позвонками. Новый я — пусть будет так. Подбери сопли, новый я! Встань и иди!

Встал и пошёл.

Надо было найти Сиаку. Для начала сказать спасибо за одежду, моя провоняла помойными соками, выбросили. Потом расспросить что происходит, и почему его подругу, или кто она, убили в моём номере. При этом не давить, сильно не злить, ведь если выгонит, то и податься некуда. Домой лететь только через девять дней.

Послонялся по домику, где ночевал. На кухне встретил старика без ног, он перекатывался на самодельной тележке и наощупь шарил руками по столам, еду искал. Разговаривать со мной он не стал.

Вышел во двор. На большой, огороженной территории торчали ещё пять-семь построек, жилые и хозяйственные. Ферма. Так вчера Сиака говорил: едем ко мне на ферму. Что за ферма прямо в городе? Хотя, не всё ли равно? Направился к девушкам. Больше во дворе никого не было, и задницы в стрингах будто притягивали.

Их обладательницы закончили зарядку и столпились вокруг парня. Тот держал трубку большого кальяна и неровно покачивался. Вблизи стало ясно почему — ступню ему заменяла неустойчивая деревяшка, как у пирата. Парню приходилось всё время топтаться на месте, будто пританцовывая. Девушки тоже пританцовывали, только зажато, как куклы на шарнирах. То ли передразнивали, то ли от нетерпения, потому что каждая тянула руки к кальяну, а парень ругался, отталкивал и пытался сохранить порядок: определённое количество затяжек. Он сильно удивился, заметив меня, девушки же не обратили внимания. Лучше бы наоборот. Какие задницы.

Из того, что я говорил, он понял только одно слово, обрадовался и переспросил:

— Сиака?

Я кивнул.

Парень показал направление средним пальцем. Вообще он указал ладонью, но, кроме среднего, других пальцев на ней не оказалось. Я пошёл куда послали: к огромному сараю из досок, за которым пряталась избушка. Или там, или там, значит.

Сарай большой, целый ангар, в высоту метров пять. К воротам вёл широкий деревянный пандус. В воротах калитка. За калиткой неожиданно оказалась массивная дверь-сейф. И сам ангар как матрёшка: снаружи деревянный, внутри металлический. Тяжёлая дверь поддалась не сразу, я заглянул внутрь и тут же закрыл обратно. Пятясь, спустился по пандусу. Двинулся дальше, к избушке.

Не ожидал от себя такого, но с другой стороны... Столько переживаний, всё в один день... Тут у любого...

В общем, мне показалось, что за металлической дверью начинается Ад. Классический, настоящий такой Ад, про который бабушка рассказывала в детстве. С чертями, с крюками и виллами, с котлами и кострами. Грешники только не орали, а молча терпели. Ясно, что такого быть не могло, поэтому я быстро успокоился и как-то даже из головы выбросил. Ещё пахну́ло оттуда так, что... Да не, не бывает таких запахов. Не. Стресс бывает, а от него галлюцинации.

Дошёл до избушки за ангаром. Старенькая, но миленькая. Почерневшая, косая немного, таких полно в наших южных деревнях. Давным-давно моя бабушка жила почти в такой. Я школьником приезжал к ней на лето пару раз, пока родители были живы, упиваться простором и отпиваться молоком,

В полумраке хижины я и увидел Сиаку. Он сидел на корточках перед старой женщиной, которую язык не повернётся назвать бабушкой — правильно будет старуха, или даже карга. Сморщенная, скукоженная, она костлявыми ручками полоскала в белом тазу, в розовой воде, хвост чёрных волос. Конечно же, я узнал их.

Сиака встретил приветливой улыбкой, перехватил мой взгляд и прокомментировал:

— Вот, подарил от тебя, бро. Ба очень довольна. Благодарила. Будет кукол мастерить.

Несколько волосяных куколок висели на стене, по соседству со всякой дрянью. Тут тебе и косточки, и пёрышки, и бусинки. Мешочки, горшочки, сухоцветы. Набор «Сделай сам» для сумасшедшей старухи. Огромная волосатая маска и каменные статуэтки не пойми кого. Разукрашенный череп под потолком и сушёная змея на засаленной койке. Даже думать не хотелось, чем карга тут занимается.

— Не за что! — крикнул я погромче бабке, вдруг глухая, и знаком попросил Сиаку выйти.

— Слушай, друг, — заискивающе начал я, — за всё тебе благодарен, но...

— Пойдём, — коротко отрезал друг, и мы пошли.

Он вытащил тот самый нож, показал мне.

— Узнаёшь?

Я кивнул.

Нож был уже чистый, может, старуха отмыла его в том же тазу, что и волосы.

— Раньше видел?

Я помотал головой.

— Вот и я нет. Наша единственная улика. Меня вчера ограбили, понимаешь?

— Нет.

— Вот и я не понимаю. Кто, блин? Кто-то же из своих...

— Слушай, та женщина, убитая...

— Моя женщина. Послал тебе. Подарок.

— Зачем? — смешался я.

— Что, зачем? Не знаешь, что с бабой делать? — усмехнулся Сиака. — Она же тебе понравилась. Ты смотрел на неё, жалел. Ну, думаю, парень ты хороший, а мне не жалко.

— А тело?

— Не волнуйся, сегодня инвалиды на кладбище пойдут, заодно закопают.

Зашли в одноэтажный, длинный дом. Стало душно, несмотря на высокий потолок. Спёртый воздух внутри пропах немытыми телами. Протиснулись по узкому коридору между рядами двухэтажных кроватей. Всё это напомнило мне казарму в армейке, только вместо солдат здесь спали чёрные девушки, и не было ни тумбочек, ни стульев.

Я оторопел:

— Тоже твои женщины?

— Ага, вторая смена.

Когда прошли казарму, Сиака приложил палец к губам и толкнул дверь в следующую комнату. А вот и первая.

Это была та группа в стрингах, только стрингов на них уже не было. Все девушки расположились на полках вдоль левой стены, в четыре ряда, от пола до потолка. Как на укрытых пёстрыми одеялами нарах. Как на насестах. Одно место пустовало, я догадался чьё.

Эти несчастные с отсутствующим видом засовывали между раздвинутых ног всё то, что под руку попалось: розовые резиновые члены, овощи, бутылки, какие-то шарики. Нет предмета — пальцы, а то и кисть.

На правой стене, напротив каждой девушки, крепились китайские смартфоны, транслировали в сеть их работу над собой. Именно что работу. В ритмичных, монотонных движениях не было ничего сексуального. Ни искорки удовольствия или похоти в пустых глазах с розовыми белками. Смотрели в камеру, но лица замерли без выражения. У некоторых орудия труда перемазались в крови, но те будто не замечали, а всё работали рукой, туда-сюда, туда-сюда, как заводные куклы.

Звучала американская попса.

Смотреть на них было неприятно, но я смотрел. Было что-то завораживающее в том, как раскрывается чёрное, как выглядывает и снова прячется розовое. Песня закончилась. В тишине девушки остановились и, как по команде, двумя руками широко раздвинули нижние губы, вывалив на обозрение пользователей перламутровое нутро. Как только заиграл следующий трек, работа предметами продолжилась.

Эта секунда в тишине напомнила мне о ране вчерашней несчастной, клоками выскобленную ножом, растянутую чёрную кожу с красным мясом внутри. Я вздрогнул, отвернулся и встретился взглядом с одноногим, что накуривал девчонок после утренней зарядки. Он пристроился у двери, в углу и единственным пальцем безучастно лопал яркие шарики на свободном теперь от работы смартфоне. Заметил нас — кивнул и продолжил играть.

— Ну? — прошептал Сиака с гордостью. — Как? Круто, да?

Я угукнул из вежливости.

— Моя ферма. Майним баксы в вебкам. Сейчас транслируем на Америку. Вторая смена будет на Европу.

Ферма... На ферме живое растят, а тут будто роботы. Не ферма, а фабрика, получается. Чарли и шлюшья шоколадная фабрика.

(Продолжение в части 3)