Ты уверен, что успел сделать все, что хотел?

Мне семьдесят восемь. Я курю сигареты Parlament и люблю зеленый чай. Правда сейчас сигарет у меня нет. И чая нет. Я в коме. 

Я впал в кому после инфаркта, который случился во время секса. Со своей студенткой. Вообще я никогда таким не занимался. Не в смысле сексом, а раздачей оценок экспромтом. Я же все-таки порядочный человек, семьянин. Порядочный человек с кем попало в постель не ложится. Но с другой стороны, и постели не было, да и Олечка не «кто попало» — она вон, второй семестр у меня учится.

Так вот, инфаркт у меня случился ровно тогда, когда я кончил. Помню, как я почувствовал, что скоро надо доставать. Поняв, что кульминация близко, я видимо перенапряг ягодицы и сердце решило уйти в отставку. Я кончил и упал. Падение было фееричным, это надо было видеть. Я ударился головой об угол стола, и судя по всему, от удара, язык запал в глотку. Именно поэтому, кома и случилась — из-за гипоксии.
Когда мои, все еще сжатые ягодицы, коснулись земли, я уже перестал соображать, что происходит вокруг. Я принял решение перейти в вегетативное состояние, полностью отдав себя на откуп врачам и перепугавшейся студентке. 

У меня жена, прекрасная дочь и двое внучек. Почти такие же красивые, как Оля. Только помладше, им семнадцать, а Оле двадцать. Всю свою жизнь я прожил честно, абсолютно чинно. Не грешил, не нарушал законов. Ну разве что по молодости, я пару раз попробовал ма*****ну, но это ограничилось посиделками с друзьями и не более. У меня и в мыслях не было приставать к своей студентке за зачет. Что же теперь обо мне подумает Ира...

Правда, вот о чем думать не хочется ни мне, ни Ире, так это что сталось с Олей после. Зачет-то я ей так и не поставил. Ну ничего, придет на отработки. Если бы я мог смеяться, вы бы увидели мою лучезарную старческую улыбку. 

Интересно, стоял ли у меня еще, когда прибежали врачи, или уже упал... Да, наверное не важно. Сейчас одна задача. Ни в коем случае не покидать пределов кровати. А если ситуация нормализуется и я все-так очнусь, то срочно вколоть себе морфин в лошадиной дозе и умереть. Быстро и безболезненно. 

Эх, сейчас бы покурить с Серегой. Серега — это мой стародавний приятель, еще со школьной скамьи. Серега был еврей, у него фамилия Йозефов. Но он этого стеснялся и очень радовался, что характерное для бывших стран СНГ частица «-ов» присутствовала на конце его фамилии. Хотя она ему слабо помогала. Я помню каждую сигарету, которую ему стрельнул. Стрелял он у меня всего семь раз. Три раза в школе, два раза в институте, один раз, когда жена изменила, и последний раз два дня назад, в моей квартире в воскресенье. Мы допивали шестой стопарик, беседа была совершенно ниочемная и тут он мне говорит:

— Слушай, а ты уверен, что ты успел сделать все, что хотел?

Вопрос не произвел на меня большого впечатления. Может алкоголь.

— Дебильный вопрос, Серег. Конечно же нет. А ты что, успел что-ли?

— Да так и я нет... Ну, оно ведь должно быть обидно, да? — он то ли бубнил, то ли бормотал. Я ничего не понимал, но из вежливости кивал головой и непроизвольно моргал разными глазами.

— Ну ведь правда. Я вот например, всю жизнь хотел понять, какой он, ко**ин!

— Ты дурак, Серега? Какой ко**ин? Ты еще женщину не нюхал, блин, а уже на тяжелые переходишь!

— А ты небось сам не нюхал. Ты с Ирой сколько уже? Со школы? — он обиделся и выпил, не чокаясь. Сережа всегда обижался, когда разговор заходил о женщинах. Жена же его бросила. А в Ирку он был в старших классах влюблен по уши. Так она не его выбрала. Вот он и обижается.

— Да ладно вам, Сергей Иванович, горевать. Будет еще и на нашей улице праздник!

— Да ничего уже не будет.

Я взял его за плечо и немного потряс:

— Ну, мы свое, Сереж, отжили. Дорогу молодым, пусть они свои мечты исполняют, а?

— Так а мы чем хуже?

— Так мы уже старые, сыпемся.

— Это ты может сыпешься, а еще хоть куда!

Я начал уставать от этого разговора. 

— Курить хочу.

— Иди.

— Не пойдешь?

— Не пойду.

Я пожал плечами и скрипя старческими костями выбрался из-за стола. Вытащив из кармана своего домашнего пиджака синие Parlament я закурил. Мы жили на двенадцатом этаже. Курить было очень красиво. То ли никотин с алкоголем дали о себе знать, но меня повело и я решил позвонить Оле. Я ее научный руководитель, так что могу дергать ее в любое время. Очень удобный кнопочный телефон. Гудки.

— Алло!

— Алё, Ольга, здравствуйте, это я.

— Да-да, здравствуйте.

Она явно была недовольна. Но ничего. После семинарских побеседуем.

— Знаете, я так подумал, у вас тема не совсем верно сформирована.

— В каком смысле, вы же ее утвердили!

— Утвердил, да. Но титульник придется переделать. Это никуда не годится. Комиссия не пропустит работу. Напомните тему.

— Гештальты.

— Вы на гештальтпсихологии третий год обучаетесь, напоминаю.

— У меня записано так — «Сожаление об упущенных возможностях.»

— Я такое согласовал? — стряхнув пепел, и чуть не поперхнувшись, спросил я.

— Да, вы.

— Какой кошмар. Переделывайте прямо сейчас.

— Эм-м-м, дайте немного времени.

— Даю. Только не отключайтесь.

Я продолжил курить. Березы развевались на легком майском ветру. Качались туда-сюда. Я так редко хожу в лес. Наверное, мне стоит больше гулять.

— Ну, Ольга Алексеевна? Эврика?

— Пока нет к сожалению...

— Эх вы, студенты. Берите ручку, листок или что у вас там. Записывайте за мной. «Контрфактическое мышление и сожаление, как формы незавершенных гештальтов». Записали? В понедельник после семинарских на пятнадцать минут задержитесь. До свидания.

Я докурил и уже собирался идти обратно, но услышал:

— Дай-ка сигаретку мне.

— Сергей Иванович? А что случилось?

— Давай говорю, дурень ты.

Мы закурили. Курили молча.

— А я в горы так и не съездил.

— Ну и Бог с ними, с горами.

— Бог-то может и с ними, только вот я все равно не съездил.

Опять молчим. Думаем. Серега пепел стряхивает.

— А еще я дачу не купил. И Европу не увидел. И с парашютом не прыгнул...

— Да что же ты все заладил-то? Европа, парашюты! Оно тебе вообще зачем, а? Тебе чего здесь не хватает-то? Все хорошо. Сидим, водку пьем, беседуем. Ты про парашюты свои. Ну не прыгнул и черт с ними, с этими парашютами. 

— А я думаю все-таки, что с ними Бог...

И молчим. Уже не думаем. Ну вернее, не все думают. Я-то думаю. Я так-то тоже много чего не сделал. Не развелся, не поменял работу. Да и в церковь ходить не начал после того, как мама умерла. Хотя обещал, что буду.

Интересно, а у нее лифчик такого же цвета, как трусики, или она вообще без лифчика? Что-то я об этом не подумал даже. А курсовую кто принимать у нее будет? Да и ладно, не важно кто. Важно, что с меня уже не спросят. Я-то здесь лежу. Зато, она такое на всю жизнь запомнит! Правда вот, хозяйка из нее никудышная, наверное. У моей Ирки такой бергамот отменный. Вот ради него хоть и вставай. Да нельзя. Узнает если, убьет. Ох, мама дорогая! У меня же завещание не готово, что же мне делать... Ну, уже ладно, Бог с ним. 

Я сидел в своем кабинете в институте и ждал начала семинара. Оставалось примерно минут восемь и у меня было чем заняться. Я подбухивал. Ничего интересного, как любой советский гражданин, я пил водку. Выпив, я начал открывать и закрывать ящики стола. Мне нравилось бренчание бутылки, которая стукалась о письменные принадлежности.
Мне только что исполнилось тридцать. Галя, моя средняя дочь играла на ксилофоне. Я взял ее на руки и вышел в свой институтский кабинет. За столом сидела моя средняя дочь Галя и подбухивала. Как и любая русская женщна, она пила водку. Вместо закуси она курила.

— Папочка, помоги мне снять обувь. Очень ножки жмет.

Наклонившись, я снял черную лакированную туфлю. Вскинув взгляд я увидел Олю. Она показывала руками на горло. Она задыхалась. Я аккуратно снял вторую туфлю. 

Ира любила ромашки. Мне восемнадцать. Выпускной. Серега просит меня снять с ног букеты, я протягиваю ему туфлю.

Мне три годика. Я играю на ксилофоне. Рядом примостился наш пес — Оля. Моя средняя мама Галя взяла меня на ручки и понесла в кроватку.

Я в роддоме. Мне примерно час.