МАБ — 7. Николай Никонов. Историк, биолог, литератор. Любимый писатель

Давно собираюсь написать отзыв на книги любимого автора. И это не фигура речи. Действительно, долго собираюсь, больше двадцати лет. За это время несколько раз начинала черновики, но все сводилось к казенным фразам: «нравится», «интересно», «хватает за душу», «глубокое впечатление». 

Все не то...

Никонов — как первая любовь-откровение. Встреча, удивление, узнавание — себя и мира вокруг. Оказывается, о себе и мире вокруг можно рассказать так интересно, что слушателей схватит за душу. Читатели прижмут книгу к сердце и будут благоговейно молчать. Вот я и молчала.

Но весной 2026 года регулярно натыкаюсь на статьи разных блогеров, которые хвалят книги Николая Никонова. Я поняла — это знак свыше. Кто может любить Николая Никонова сильнее, чем я? Кто может рассказать о нем лучше? Прочь старые сомненья и комплексы! Да будут все мои глаголы совершенны, когда начну вспоминать...

Первая встреча с книгой Николая Никонова у меня произошла в лагере под Тюменью, куда меня отправили на две недели после 6 класса. Родителям — сельским учителям, досталась от профсоюза путевка на летний отдых ребенка.

Холодный и дождливый июль 1993 года. Лагерь носил гордое имя Олега Кошевого. Утром — общая зарядка и сбор сосновых шишек по территории, вечером — конкурсы, концерты с номерами местной самодеятельности.

Из приемников звучала музыка «Кармен» про Сан-Франциско и «Ноль» — про настоящего индейца, которому завсегда везде ништяк. Поход в столовую ожидался как праздник и развлечение.

Я — скромная девочка вдали от дома и привычной обстановки, вокруг ребята шустрые, незнакомые. Сосновый лес, засилье комаров, уличный туалет на семь дырок в дощатом помосте. Тоска и стыд. Индеец из меня — никудышный.

Подружек я там не завела, девочки в нашем отряде казались старше, были городскими, модными, обсуждали наряды, мальчиков и косметику, а я писала в тетрадку стихи про то, как черемуха расцветает и старый забор обрастает мхом.

Однажды ночью после просмотра американского боевика я во сне завопила так, что перепугала девушек-вожатых из нашей дачки. Какой позор! — я плакала в подушку. На меня посматривали настороженно, не выкину ли чего похуже.

Я считала дни до конца смены. И вдруг кто-то подсказал, что в дальней дачке у озера есть комната-библиотека. Конечно, же я помчалась со скоростью мустанга. Но ассортимент показался скучен, издания старенькие. Абсолютно не зная авторов, взяла наугад две книги: Фёдор Кнорре «Бельчонок — черничные глазки» и Николай Никонов «Солнышко в березках».

Примерно до 12 лет я фантазировала себя белкой, будто живу в дупле, собираю на зиму запасы, всячески выживаю в дикой среде. Видимо, мультфильм «Лесные путешественники» пронзил детское воображение.

И вот провидение сжалилось, послало мне в лагерь книгу Кнорре. Самый подходящий сюжет для моего скорбного состояния: мужчина с юной душой фантазера и путешественника заблудился в зимнем лесу, нашел приют в охотничьей избушке, голодный и одинокий пытается выжить сам и выходить раненого бельчонка. При свете фитилька пишет историю этого самого бельчонка, то есть спасается творчеством.

Так был мне преподан первый урок от печали — если на душе темно и зябко — ищи клочок бумаги, открывай клетчатую тетрадь и пиши исповеди, письма, дневники, мемуары... пьесу можешь даже написать, утопию иль фантастический роман.

Но у героя Кнорре не было под рукой книг, а ведь это еще одно важнейшее средство спасения!

Я открыла «Солнышко в березках» и словно вернулась домой.

Шел мне седьмой год, когда мы переехали к бабушке на кривую улицу Основинской слободы.

Уютно стоял дом бабушки на краю лесного лога. Дом двухэтажный, темный, состарившийся, с поломанной резьбой над окнами, с беленым кирпичным низом. У дома широкий двор, весь в мелкой траве, большой сарай с галереей и навесом, баня в огороде у речки.

С первых дней жизни на новом месте я полюбил огород у реки. Он стал для меня той прекрасной страной, которая есть в детстве у каждого — будь то двор, пустырь, поскотина, одичалый сад или хотя бы балкон пятого этажа с оранжевыми настурциями в щелястых ящиках.

А в моей стране был забор в зеленых лишаях…

Я сразу ощутила родственную связь с автором, я тоже писала стихи про мшистый забор — его так приятно трогать и нюхать! Он сказочный, древне-крестьянский и чуть жутковатый. Рассказы Никонова о свердловском детстве меня утешили и поддержали в тяжкий миг.

А на второй лагерной неделе прекратились дожди, и наконец-то проглянуло солнце — в соснах, правда, не в березках. Включилась я в отрядные дела, сочинила несколько задорных частушек для конкурса, придумала сценарий веселого номера, после отбоя в сумраке девчонки окружали мою кровать, слушали совиновские байки про летучую змейку из петушиного яйца и проделки лысановских колдунов. Жизнь, вроде, наладилась, но я считала дни до конца смены.

По возвращению домой вместе с печальными и стыдными эпизодами быта я надолго забыла и прочитанные в лагере книги. Наверно, психологическое вытеснение негативного опыта. Припрятала имена авторов на дно кладовой памяти. До поры.

В 9 классе сельской школы я была одной из лучших учениц. Мои стихи и рассказы регулярно печатали в районной газете. Я думала, что сочиняю отменно и даже слегка задирала курносый нос.

И вот в апреле пришло распоряжение от РОНО — к празднику Победы нужен текст на тему Великой Отечественной войны. Учительница литературы из параллельного класса поручила это задание мне. Я написала идеологически правильное эссе с упоминанием своих дедушек, погибших на фронтах, и бабушек, перенесших тревоги и тяготы тыла. Была уверена, что справилась на отлично. Сочинения мои всегда хвалили и читали перед классом вслух.

Однако Татьяна Николаевна вернула мне тетрадку с обилием красных пометок-вставок и «шапкой» из нескольких абзацев собственного вступления. То есть мое начало полностью перечеркнуто — не годится, слабовато для конкурсного эссе. Учитель предлагает свое, пишет за меня. Обычное дело для сочинений, идущих в район и в область.

Я переписала набело, перечитала, вдумалась и с горечью поняла, что не смогла бы так здорово сказать сама. С первых строк видна была уверенная рука русоведа, достойно владеющего словом, — человека, которому есть, что сказать по теме, притом искренне, просто и в то же время крепко, весомо. Значительно.

Меня охватила зависть и досада. Я устыдилась скудости своего языка, банальности мышления. И в то же время возникло острое желание научиться писать по-настоящему. Как это ценное искусство постичь?

Татьяна Николаевна спросила, что я читаю. Она вела уроки в других классах, считалась дамой строгой, язвительной, не слишком аккуратной в учебном плане, то есть страстным импровизатором. Фигуру имела монументальную, голос громкий. Могла обидеть ученика пренебрежительным замечанием насчет внешнего вида или умственных способностей. Её любили, почитали и боялись одновременно. Ненавидели за грубоватый нрав и уважали за яркие уроки, театральные представления к праздникам.

На вопрос о читательском дневнике я слегка оробела и ляпнула название последней книги, что мама привезла из города — Эдгар Бэрроуз «Тарзан». Я прочла её за два дня взахлеб. Было круто! Такие приключении, такая интрига — ух! Не то, что надоевший, правильный Жюль Верн.

После моего лепетания о Тарзане на лице монументальной Татьяны Николаевной отразилось надменное презрение. Так гордые матроны смотрят на жалких плебеев, с голыми коленками ищущих престижного патроната.

— Это не литература, а мусор! Я тебе Астафьева принесу «Последний поклон». Вот что надо читать, а не всякую заграничную чушь, от которой плесневеют мозги.

И снова позор и стыд. Я же могла назвать другое имя. У нас дома большой книжный шкаф. А также в моем распоряжении целое Эльдорадо в пыльных коробках из рыхлого картона, стойко превозмогающего перепады годовых температур Западной Сибири.

Великая и неохватная амбарная библиотека!

Летом после девятого класса в одной из коробок я откопала книгу Николая Никонова «След рыси». Темно-синий переплет, неприметная обложка. В сборник входили три больших текста: повесть «Мой рабочий одиннадцатый» — от лица учителя в школе рабочей молодежи, публицистический роман «След рыси» - сборник пёстрых глав о защите природы и человеческой души в дебрях всемирного рвачества и наживы, а также размышления коллекционера «Золотой дождь».

О, Никонов был страстный коллекционер! Он собирал знания, книги, людские типажи, кактусы, бабочек, птиц... впечатления и жизненный опыт. Жадно собирал, чтобы щедро отдавать в виде рассказов, романов, повестей, которые не просто читаются с интересом, а как литературная медитация лечат душу. Дарят гармонию. Если человеку дан талант так рассказывать о себе и мире вокруг, — мир не безнадежен, ребята!

Николай Никонов окончил Свердловский пединститут, работал преподавателем в военном училище, потом больше пятнадцати лет учителем истории в среднеобразовательной школе, получил пост директора школы рабочей молодёжи на Вторчермете Свердловска. Знал тему...

Я начала читать «Мой рабочий одиннадцатый» и поняла, что имела в виду Татьяна Николаевна. Книги бывают разные. Одни увлекательно — развлекательные, но только на один сеанс, перечитывать не будешь. А зачем? Сюжет знаком, леденец растворился на языке, организм получил порцию драйва и пустые калории.

А вот другие книги даже в старом, мятом переплете хочется хранить и беречь, как сокровище. Касаешься их с нежностью и благодарностью, словно пожимаешь ладони доброго друга. И с дрожью предвкушения заказываешь новое издание на белой бумаге с чётким шрифтом, с вступлением велеречивого современного литературоведа. Чтобы любоваться и гордиться. А перечитывать все равно будешь то самое — первое, жёлтенькое, привычное...

«Мой рабочий одиннадцатый» — книга-дневник, книга-размышление от лица молодого учителя-историка Владимира Ивановича, классного руководителя в школе рабочей молодежи на Урале в конце 70-х годов.

Ребята там сложные, разные по возрасту и наклонностям. И деревенские хозяйственные девушки и городские наглые хулиганы. Каждому яркому персонажу посвящена отдельная глава — кто таков, откуда вышел, куда стремится.

Молодой учитель (двадцать четыре года от роду!) искренне хочет сеять разумное, доброе, вечное в души разноликой толпы, но порой опускаются руки. И тогда он идет за советом к своему старому учителю. Зовут его Яков Николаевич Барма (от детишек прозвище Бармалей), четвертая глава так и называется «У Бармалея».

Эта глава для меня — одна из самых уютных в книге.

Между окнами в деревянных вазонах росли перистые пальмы — канарский финик и латания, стоял аквариум, весь закрытый по поверхности овальными листьями водяных растений. За стеклом резвились красно-голубые светящиеся рыбки. «Неоны!» — подумал я.

А над аквариумом в корзинках из каких-то корней росли, свешиваясь темно-глянцевыми плетьми, орхидеи. Такие я видел в ботаническом саду, но там они были скучные и пыльные, а здесь они не только росли — цвели белыми и пятнистыми цветами, похожими на стайки присевших бабочек. Орхидеи... Пальмы!

Гудела, позванивала заслонкой печь. В комнате было тепло, чуть влажно, стоял нежный тонкий запах ванили.

Я вспомнила.  Такие же тёплые чувства вызвала у меня глава «Вода из реки Лимпопо» у Константина Паустовского в «Повесть о моей жизни». Только там к учителю географии домой, словно в музей, пришел маленький гимназист — посмотреть коллекции растений и минералов, потрогать огромный глобус, развернуть карты.

Тайна и притяженье неведомого, волнительный дух открытий, наставничество, дружеское плечо и поддержка...

А еще моя любимая глава в «Рабочем одиннадцатом», когда учитель ведет своих подопечных в музей искусства. Экскурсовод уныло бубнит, дети скучают — и тогда Владимир Иванович начинает рассказывать сам — он же историк, и отчаянно любит живопись.

Николай Никонов обожал рисовать, изучал технику, много старался и горел этим делом, но пришлось отложить-забросить. Однажды признался себе, что при огромном желании нет способностей. Зато почти в каждой книге есть герой, который пытается рисовать картины, а в повести «Балчуг»...

Эх, разве я сумею в трех абзацах вам про «Балчуг» рассказать? Повесть вмещает судьбу лесника, который хотел стать художником, но с диагнозом «дальтонизм» отказался от мечты. Разочаровался в людях, в любви, забрался в глушь и надо же чем-то жить... Эта тема особенно волнует. Чем жить, если кажется, что вокруг лишь одни утраты. Одиночество и бесприютность. В «Кассиопее» Никонов поставит те же вопросы и покажет схожий ответ.

А герой «Балчуга» снова рисует. Просто для себя. Чтобы удержать на шершавом квадрате картона красоту цветущей черемухи и трепет осины на сентябрьском закате. И не прощает браконьеров, которые пытаются нарушить покой природы на вверенном ему участке. Защищает грудью кусочек этой хрупкой красоты.

Недавно прочитала отзыв современного критика о творчестве Никонова.

«Так сегодня не пишут», — такое мнение можно услышать от современного читателя, который познакомится с тремя малоизвестными рассказами Николая Никонова. Спору нет, действительно не пишут. В свете стремительно меняющегося художественного сознания рассказы «Второй хлеб», «Воробьиная ночь», «Юнона» и близкая к ним повесть «Валя Медведева» (последняя переиздавалась больше), кажутся простенькими и даже старомодными по манере письма.

Чего-чего? Так сегодня не пишут? И как Толстой с Достоевским сегодня не пишут — тогда зачем тогда их книги переиздают и отрывками во все учебники толкают? А Гоголь? А Салтыков-Щедрин? Неужто Никонов архаичнее сих гигантов русской литературы?

А как сегодня пишут.

Читаю книгу Елены Чижовой «Город, написанный по памяти», читаю Водолазкина «Лавр» и «Авиатор», дальше по премиальному списку Гузель Яхина, Евгений Прилепин, Алексей Иванов… делаю вывод, что мне, рожденной в 1981 году, приятней и ближе советская литература 60-80-х.

Николай Никонов, Вера Панова, Валентина Осеева, Валентин Распутин, Виктор Астафьев, Чингиз Айтматов, К. Паустовский, Юрий Нагибин, Виталий Закруткин, Василь Быков, Борис Васильев, Евгений Носов, Николай Сладков.

Может, это по-детски и по-девчачьи, но я даже выделила — составила список любимых писателей на букву «Н»:

1. Николай Никонов («Весталка»)

2. Юрий Нагибин ( «Встань и иди», «Волховская тетрадь»)

3. Евгений Носов («Усвятские шлемоносцы»),

4. Сергей Никулин («Белые лебеди»)

5. Иван Наживин («Евангелие от Фомы»)

6. Можно еще Николая Носова включить в список, «Незнайка на Луне» — шедевр для любого возраста.

Заметки на полях. Ивана Фёдоровича Наживина (1874 — 1940 гг.) мало кто знает, но он велик и могуч, как сам язык русский. О Наживине надо отдельно рассказывать. Его «Евангелие от Фомы» может мне заменить остальные святые писания. Такого Христа я готова всем сердцем понимать и любить. Он ближе мне, чем библейский образ сына Божьего.

Но сегодня разговор про писателя-сибиряка Николая Григорьевича Никонова.

Его творчество поразительно объемно и многогранно. Он пишет «Березовый листок» (1955 г.) — «Сказки леса» — сборник историй для детей, пишет лирические рассказы о природе - цикл «Перед весной» и "Подснежник".

Пишет увлекательные книги о кактусах и певчих птицах — о том, что знает досконально, желает увлечь других. Побывав во Франции, пишет путевые заметки «Париж стоит мессы» (1988 г.), масштабный травелог о странах Европы и Скандинавии «Северный Запад». В настоящее время некоторые издания публицистическая редкость.

Никонов пишет «Солнышко в березках», «Глагол несовершенного вида» и «Когда начнешь вспоминать» — повести взросления и самоосмысления, которые сейчас модно называть «я-роман» и «автофикшн», рассказывает о чувствах подростков, причем обоих полов. И как он мог так глубоко понимать девчоночью психологию? Об этом чуть позже, когда речь пойдет о «Весталке».

Меня всегда удивляет, что каждая новая книга Никонова в моей жизни — словно подарок и важная веха на пути. Собрание сочинений в девяти томах — эпоха и ворох судеб человеческих в ладонях, в охапке — и нет скучной, пустой книги, неудачного эксперимента. Я собирала книги Никонова по одной, часть купила на книжных развалах, в разделах букинистики, заказала на Авито, часть нашла — просто нашла на улице. Или они меня нашли.

Если что-то любишь и жаждешь — неистово-жарко или смиренно-тайно: «Ах, если бы вдруг...» — обязательно встретишь. Может, не сразу... даже успеешь отвлечься, забыть, — настигнет, само придет в руки, покажется на глаза. Этому чуду больше не удивляюсь, просто знаю и верю. И этой спокойной уверенности обязана науке любимого автора.

Вот «Кассиопея» — повесть о неразделенной любви скромного студента Лесотехнического института к загадочной красавице из состоятельной семьи. Кажется, сюжет прост и потрепан, но в этой книге мне открылась бездна звезд, которая вместе с нравственным законом, наполняет душу священным трепетом. (Повторяя знаменитое выражение Канта).

Снегирев встретил девушку на катке, подойти и познакомиться не посмел, но забыть не смог и, выучив, ее маршруты, просто любуется издали.

Товарищи дают советы:

— Э-э... Дон Жуан! Их же как бабочек надо ловить сачком! Прозевал — улетела. А парни теперь пошли — из зубов вырвут. Ты, Снегирь, просто мямля и рохля, дитя не нашего века... Учти, сила женщины в её слабости. И они любят сильных. Они любят настойчивых, решительных. Приноси ей цветы, встречай каждый день. и зря глядишься в зеркало так часто. Красота мужчины в его уме. Но не гляди на нее глазами влюбленного кролика и не заикайся. Женщины презирают растерянных.

После учёбы Снегирёв отказался от места ассистента на кафедре лесоводства, отказался от выгодного места в пригородном лесничестве и попросился в далекий Усть-Туман, подальше от города и своей недоступной «звезды». Товарищам и ректору его порыв не понятен, а Снегирев хочет забраться в волчий-медвежий угол, чтобы разобраться в себе. И однажды в тоскливой осенней глуши слишком внимательно смотрит в дуло ружья.

И на руку ему слетает красный лист.

С запахом листа было столько связано, столько дней, вечерних звезд, инеев, которых он помнил с детства, солнечного света в окошко, каких-то надежд...

Он вздохнул, отер свободной рукой лицо, простая мысль вдруг пришла ему в голову: Если все это: сучки, шишки, трава, береза, — не зря родилось, росло и отмирало в свой срок, вновь воскресало с весенним теплом, несло великую силу жизни в бесконечном подвижническом совершенстве природы — разве не было его, Снегирева, рождение той закономерной случайностью, которая дала возможность ощущать и осмысливать этот мир. 

Разве не для него эти звуки, запахи, свет и тьма. Разве не счастье даже только видеть эти молодые березки, кусты, черные ёлки, остывающее железо заката, край неба, багровый в синеву, и звезды над ним? И разве не больше, наконец, все то, что является жизнью, одной своей необходимой частицы, название которой любовь...

Тихо-тихо он положил ружье, положил и отстранил.

Николай Никонов — художник, психолог, философ. Я считаю его своим учителем, потому что многое показал, открыл, научил смотреть шире, видеть глубже. Пусть от ошибок не уберег, практику жизни и людских отношений каждый проходит сам по свои рытвинам и колдобинам.

И на этом пути книги Никонова — отрада душе и сердцу. Он самородок сибирский, наш уральский Златоуст. Жаль, мало знают сейчас. Надо возвысить голос, напомнить или познакомить.

(Фотографии автора, о «Весталке» и последней книге Никонова в следующий раз)