«Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом»/ М. Горький

«Эта книжка составилась из отрывочных заметок… Я считал эти заметки, небрежно написанные на разных клочках бумаги, потерянными, но недавно нашел часть их»./М. Горький

***
Барина в нем было как раз столько, сколько нужно для холопов. И когда они вызывали в Толстом барина, он являлся легко, свободно и давил их так, что они только ежились да попискивали.

Думаю, что он считает Христа наивным, достойным сожаления и хотя - иногда - любуется им, но  едва ли любит. И как будто опасается: приди Христос в русскую деревню - его девки засмеют.

Он похож на бога, не на Саваофа или олимпийца, а на этакого русского бога, который «сидит на кленовом престоле под золотой липой» и хотя не очень величествен, но, может быть, хитрей всех других богов.

Если он не хотел отвечать, то всегда говорил: «Это другое».

Странно было видеть Льва Николаевича среди «толстовцев»; стоит величественная колокольня, и колокол ее неустанно гудит на весь мир, а вокруг бегают маленькие, осторожные собачки, визжат под колокол и недоверчиво косятся друг на друга — кто лучше подвыл?.. В «толстовцах» есть что-то общее с теми странниками, которые, расхаживая по глухим углам России, носят с собой собачьи кости, выдавая их за частицы мощей, да торгуют «египетской тьмой» и «слезками» богородицы.

С богом у него очень неопределенные отношения, но иногда они напоминают мне отношения «двух медведей в одной берлоге».
***
Толстой рассказывал:
- Один тульский поп уверял меня, что даже Христос не был евреем, хотя он сын еврейского бога и мать у него еврейка; это он признавал, а все-таки говорит: «Не могло этого быть». Я спрашиваю: «Но как же тогда?» Пожал плечами и сказал: «Сие для меня тайна!»

Толстой рассказывал:
- Иду я, как-то в конце мая, Киевским шоссе; земля - рай, все ликует, небо безоблачно, птицы поют, пчелы гудят, солнце такое милое, и все кругом - празднично, человечно, великолепно. Был я умилен до слез и тоже чувствовал себя пчелой, которой даны все лучшие цветы земли, и бога чувствовал близко душе. Вдруг вижу: в стороне дороги, под кустами, лежат странник и странница, егозят друг по другу, оба серые, грязные, старенькие, - возятся, как черви, и мычат, бормочут, а солнце без жалости освещает их голые, синие ноги, дряблые тела. Так и ударило меня в душу. Господи, ты - творец красоты: как тебе не стыдно? Очень плохо стало мне...

- Вы любите сказки Андерсена? - спросил он задумчиво. - Я не понимал их, когда они были напечатаны в переводах Марко Вовчка, а лет десять спустя взял книжку, прочитал и вдруг с такой ясностью почувствовал, что Андерсен был очень одинок. Очень. Я не знаю его жизни; кажется, он жил беспутно, много путешествовал, но это только подтверждает мое чувство, - он был одинок. Именно потому он обращался к детям, хотя это ошибочно, будто дети жалеют человека больше взрослых. Дети ничего не жалеют, они не умеют жалеть.

Гуляли в Юсуповском парке. Он великолепно рассказывал о нравах московской аристократии. Большая русская баба работала на клумбе, согнувшись под прямым углом, обнажив слоновые ноги, потряхивая десятифунтовыми грудями. Он внимательно посмотрел на нее.
- Вот такими кариатидами и поддерживалось все это великолепие и сумасбродство. Не только работой мужиков и баб, не только оброком, а в чистом смысле кровью народа. Если бы дворянство время от времени не спаривалось с такими вот лошадями, оно уже давно бы вымерло.

Вечером, гуляя, он неожиданно произнес:
- Человек переживает землетрясения, эпидемии, ужасы болезней и всякие мучения души, но на все времена для него самой мучительной трагедией была, есть и будет - трагедия спальни.
***
Л. Толстой М. Горькому:
«Вы прикрашиваете все: и людей и природу, особенно людей! Так делал Лесков, писатель вычурный, вздорный, его уже давно не читают».
И в другой раз:
«А вот Лескова напрасно не читают, настоящий писатель».

Л. Толстой М. Горькому:
- Смешной вы. Не обижайтесь, - очень смешной! И очень странно, что вы все-таки добрый, имея право быть злым. Да, вы могли бы быть злым. Вы крепкий, это хорошо.

Л. Толстой М. Горькому:
- У меня сегодня с утра в голове глупость; кто-то сказал мне, что он прочитал на кладбище такую надпись:
Под камнем сим Иван Егорьев опочил,
Кожевник ремеслом, он кожи все мочил,
Трудился праведно, был сердцем добр, но вот
Скончался, отказав жене своей завод.
Он был еще не стар и мог бы много смочь,
Но бог его прибрал для райской жизни в ночь
С пятницы на субботу страстной недели...
и еще что-то такое же...
Замолчал, потом, покачивая головою, слабо улыбаясь, добавил:
- В человеческой глупости - когда она не злая - есть очень трогательное, даже милое... Всегда есть...

Л. Толстой А. Чехову:
- Вы сильно распутничали в юности?
Антон Павлович смятенно ухмыльнулся и, подергивая бородку, сказал что-то невнятное, а Лев Николаевич, глядя в море, признался:
- Я был неутомимый ...
Он произнес это сокрушенно, употребив в конце фразы соленое мужицкое слово. Тут я впервые заметил, что он произнес это слово так просто, как будто не знает достойного, чтобы заменить его. И все подобные слова, исходя из его мохнатых уст, звучат просто, обыкновенно, теряя где-то свою солдатскую грубость и грязь.

***
Л. Толстой об историке И. Забелине:
«Еду описывает так, точно сам никогда не ел досыта».

Л. Толстой о Ф. Достоевском:
- Он писал безобразно и даже нарочно некрасиво, - я уверен, что нарочно, из кокетства…  Эту книгу («Идиот») считают плохой, но главное, что в ней плохо, это то, что князь Мышкин - эпилептик. Будь он здоров - его сердечная наивность, его чистота очень трогали бы нас. Но для того, чтоб написать его здоровым, у Достоевского не хватило храбрости. Да и не любил он здоровых людей. Он был уверен, что если сам он болен - весь мир болен.

Л. Толстой о Ф. Достоевском
Он был человек буйной плоти, - рассердится - на лысине у него шишки вскакивают и ушами двигает… В крови у него было что-то еврейское. Мнителен был, самолюбив, тяжел и несчастен. Странно, что его так много читают, не понимаю - почему!

Л. Толстой о французах:
«Что же общего между нами и французами? Они  чувственники; жизнь духа для них не так важна, как плоть. Для француза прежде всего - женщина. Они - изношенный, истрепанный народ».

Л. Толстой об Италии:
«Италия - страна шарлатанов, авантюристов, - там родятся только Аретино, Казанова, Калиостро и все такие».

Л. Толстой о музыкантах:
- Все музыканты - глупые люди, а чем талантливее музыканты, тем ограниченнее. Странно, что почти все они религиозны.

Л. Толстой о А. Чехове:
- Ах, какой милый, прекрасный человек: скромный, тихий, точно барышня! И ходит, как барышня. Просто - чудесный!

Л. Толстой о А. Чехове:
- Ему мешает медицина, не будь он врачом, - писал бы еще лучше.

Л. Толстой о женщинах:
- Если девице минуло пятнадцать лет и она здорова, ей хочется, чтобы ее обнимали, щупали. Разум ее боится еще неизвестного, непонятного ему - это и называют: целомудрие, стыдливость. Но плоть ее уже знает, что непонятное - неизбежно, законно, и требует исполнения закона, вопреки разуму.

Л. Толстой о женщинах:
… сидя в парке, говорили о женщинах, он долго слушал безмолвно и вдруг сказал:
- А я про баб скажу правду, когда одной ногой в могиле буду. Скажу, прыгну в гроб, крышкой прикроюсь, возьми-ка меня тогда! 
И его взгляд вспыхнул так озорно-жутко, что все замолчали на минуту.