Частная теория относительности

Сказать, что Кузенков так уж сильно расстроился, было бы преувеличением.

Но осадок остался. Да даже и не осадок, а так — осадочек.

Помутнение некоторое.

Но от которого почему-то першило в горле и пощипывало в носу.

А в голове незатейливым хороводом носилось хоть и размноженное, но всего лишь одно слово, — Блядь!

Хотя был ли предмет вожделения Кузенкова блядью, нам неведомо, а Кузенкову — и подавно, ибо что можно сказать в виду отсутствия наличия...

Но предположим даже, что Кузенков зорким глазом рассмотрел нечто, что давало ему полное право назвать некую особу вышеприведенным неблагозвучным словом.

И что? Это что-то меняет?

Уже не говоря о случае, который нам гораздо милее — если девица Кузенкова была не совсем тем, кем мы уже сказали, вернее, не так, — совсем не была той, ну, которая..., а была, не в пример многим современным девушкам, совсем даже наоборот, хотя, если честно, автор затрудняется представить себе, что может быть наоборот?

В известном смысле, конечно.

Ибо тогда встаёт нескромный, где-то философский, а в чём-то даже очень практический вопрос — а зачем?

Одним словом, если подытожить невеселые размышления Кузенкова, то выразить их можно лапидарным — не пришла.

Конечно же, на публике своих чувств Кузенков не показывал, а наоборот, придал своему лицу гордое ржевско-байроновское выражение, мол — да и хуйсней, но в душе то, что его замечательный золотник оказался невостребованным и, вполне возможно, проиграл заочное состязание с другим, наверняка гораздо менее достойным, скажем так... членом общества, не то чтобы дефлорировало, но несколько деформировало его тонкую, чувствительную душу и создавало некий дискомфорт.

 

Кузенков отвлёкся от своих невеселых дум, задержав взгляд на фигуре мужика, шедшего перед ним в том же направлении.

Мужик как мужик.

Вот только на костылях. Ступня его правой ноги была в гипсе.

Для его комплекции и раненого состояния мужик довольно быстро передвигался.

Эдаким шустрым маятником.

Кузенков интуитивно почувствовал, что цель новоявленного Джона Сильвера — объявившийся по ходу справа пивной ларёк. Обгоняя мужика, Кузенков еще более укрепился в своей догадке, увидев под левым глазом мужика свежий багрово-фиолетовый бланш.

— Ну его нахуй эту пиратскую романтику, — подумал про себя Кузенков.

В душе радуясь, что не он несёт гипсовый шлейф былых приключений.

Джон Сильвер завернул в свою родную пивную гавань, а Кузенков продолжил свой путь к троллейбусу.

 

Людей навстречу попадалось немного, наверное поэтому Кузенков и обратил внимание на эту девчонку.

Девчонка как девчонка.

Даже миловидная. В то же время еще издали в её лице Кузенков почувствовал что-то неуловимо-неправильное.

Когда девушка была уже на расстоянии нескольких шагов, Кузенков понял, в чём дело.

Губы у девчонки были неестественно пухлыми и выпуклыми.

— Силикон, наверное, — подумал Кузенков. Но тут же поправился, — Не, то для груди. А для губ какие-то специальные гели, говорят.

— Но мало ли девушек сделали себе такие губы? — скажет иной читатель, и будет прав. Поэтому уточним, что именно так привлекло внимание Кузенкова.

Не собственно губы, и даже не то, что имели они форму завлекательного сердечка, как у известного стилиста, а то, что они не закрывались.

Что придавало лицу девушки удивлённо-обиженное выражение.

Будто у неё во рту только что был сладкий чупа-чупс, который внезапно вынули.

С некоторой досадой и сожалением Кузенков мельком подумал о том, что жаль, конечно, что не он вынул этот чупа-чупс, и продолжил свой путь к троллейбусной остановке.

 

Кузенков уже ехал, когда на одной из остановок в троллейбус вошла девушка.

Девушка как девушка.

Вот только когда она села неподалеку от него, через некоторое время Кузенков вдруг понял, что девушка-то — того.

Не в себе.

Мало того, что тело её часто вздрагивало — знаете, как бывает при икотке, когда независимо от тебя с регулярной периодичностью тебя всего передёргивает и из тебя извергается этот мерзкий звук, так еще время от времени обеими руками она делала неожиданные резкие выпады — типа, как боксёр бьёт двойной джеб.

Из-за чего пацанчик, сидевший перед ней, быстро поднялся и ушёл куда-то в глубь салона.

Бормоча про себя, как услышал Кузенков, — Контуженая какая-то...

— М-да, — грустно подумал он, — Родись она в девятнадцатом веке, точно стала бы героиней. Романа Фёдора Михайловича.

А так-то — неисповедимы пути. Жаль бедолагу.

 

Уже подходя к общежитию, Кузенков с раздражением, но, одновременно и каким-то странным облегчением вдруг подумал, — И чего ты куксишься? Тоже мне, причину нашёл! Да оглянись, вон сколько их ходит. Неоприходованных.

У тебя руки-ноги целы, рот закрывается, ты-то чего дёргаешься?

Взгляд Кузенкова посветлел.

Походка стала свободной.

Если не от бедра, то от упадочных мыслей, — уж точно.

Со стороны Кузенков даже стал походить... нет, не на орла, но... на петуха.

Только небольшого.

Ну и что? Не им же придумано — мал золотник, да дорог.

Неожиданно всплывшее в памяти лицо всклокоченного экстравагантного физика, автора знаменитой общей теории относительности, будто подсказывало, — Ты, Кузенков, на верном пути.

Неопровержимым доказательством этого был беззастенчиво предъявленный в своё время почтенной публике до неприличия длинный язык.

Хотя, почему длинный?

Может и короткий.

Всё же сводится к тому — относительно чего?