Теплоход Тархановск Глава 9
Глава 9. На переходе из Бангкока (Таиланд) по направлению во Владивосток.
По выходу из Бангкока Тархановск направился в родной порт — Владивосток. Новые члены экипажа и частично старые находились в состоянии, близком к участию в забастовке. Срывался заход в страну, ради которого одни устроились, а другие с большим трудом остались работать здесь на судне. Тут уж было не до шуток даже старшему механику.
— Это какой-то беспредел! — протестовал на ходовом мостике Вениамин Михайлович, — Работаешь, работаешь не покладая рук и — на тебе!
— Пиши жалобу Ельцину, или лучше сразу же в ООН! — Матвей Фёдорович глотнул кофе и безмятежно добавил, — В профсоюз обращаться бесполезно — они сами пролетают.
— В смысле?
— В смысле поймёшь, если мы всё-таки зайдём в Японию.
Оставался небольшой шанс, что по пути оператор судна сможет найти откуда-нибудь какой-нибудь груз в эту вожделенную страну. Где можно купить автомобиль, а при желании и возможностях — несколько, и привезти их в Россию. Если оформить одно авто на себя, то пошлина будет чисто символической — 4000 рублей. Что равняется 1-ой у. е. или доллару США. И всё это могло пойти коту под хвост! Напряжение просто «витало» в воздухе. Весь экипаж ждал новостей от получившего теперь полное доверие Сергея, всё больше времени проводившего в радиорубке.
— Серёга! Ну вот скажи мне, доедут ли до России все эти вьетнамские легионы и одна из крупнейших деревянных панно-галерей? — старпом как обычно после вахты зашёл в радиорубку попить кофе и узнать первым последние новости, — Поразят ли они своим масштабом тамошнюю таможню?
— Сан Саныч, сейчас всем наплевать на эти вазы, — радист налил себе кофе, добавил сахар, и погладил ладонью по одной из них, сохранившихся в радиорубке в целости и сохранности, — Зайдём, или не зайдём — вот в чём вопрос.
— Зачем ты эти слёзы оставил?
— Это подарки.
— Родным и близким?
— Пока не знаю.
Первые три дня после отхода из Бангкока стояла отличная погода. После поспешной студенческой распродажи Еленой и Сергеем наиболее крупной партии вьетнамского искусства внутри жилой надстройки освободилось значительное пространство. Владельцы керамических изделий и деревянных картин-панно за это время намного лучше распределили и, как смогли, зафиксировали от падений и повреждений свой определённо ликвидный в Южной Азии, и не только, товар. На четвёртый день в обед по общесудовой трансляции прозвучало объявление. Старший помощник капитана сообщил о необходимости тщательно закрепить судовое и личное имущество в связи с возможным попаданием Тархановка в зону влияния мощного, продолжавшего углубляться тайфуна. К вечеру между сотнями ваз и слонов был вставлен картон или, на худой конец, просунуты бумага или куски материи. Керамические шеренги были привязаны верёвками к перилам и всему другому, к чему их только можно было привязать.
Все попытки сохранить востребованный товар оказались тщетными. После полуночи тайфун набрал силу урагана и получил официальное имя — Дианна. В 2 часа ночи раздутая ураганным ветром длинная пятидесятиметровая волна поднялась до 7-8 метров в высоту. Капитан, избегая опасной бортовой качки, развернул судно почти прямо носом на неё. Качка стала более безопасной, килевой, но начался жёсткий слеминг — сильнейшие удары встречных волн по корпусу судна. С трёх до пяти утра у капитана, старшего механика, старшего помощника и второго механика в каютах сорвались с креплений холодильники. В кают-компании улетел в противоположный угол телевизор, а также «унесло» и перемешало с черепками от разбитых ваз на палубе всё, что оставалось на столах и в незакрытых выдвижных ящиках комода. Удары волн были такой силы, что вахтенным штурманам приходилось постоянно держаться за боковые поручни радиолокаторов, чтобы не упасть или не отлететь к иллюминаторам или переборкам рулевой рубки. Рано утром в 06:00 капитан получил доклад от вахтенного старшего помощника о том, что повар с трудом проникла в кладовую и на камбуз, по пути порезав ступни обеих ног. Она жаловалась, что в её каюте и коридоре первой палубы можно было ходить только по летающему от переборки к переборке слою острых керамических осколков. В 07:00 выяснилось, что не только повар, но и остальные члены экипажа, пробираясь с утра из кают по работе и своим делам, в разной степени поранились острыми как бритва остатками слонов и ваз. Которые после каждого удара волны молниеносной массой перемещались в непредсказуемых направлениях по палубам коридоров и трапам надстройки.
В течение следующих двух суток бушевавший ураган не давал возможности убрать превратившиеся за одну ночь в опасный мусор вьетнамские произведения искусства. Старший механик Вениамин Михайлович как всегда «поддавал жару»:
— Во всём этом есть свои спорные плюсы, господа разорившиеся спекулянты и хапуги, — высказывал он несчастным владельцам погибшей керамической армии за обедом, — К примеру: механики и мотористы теперь ходят на работу и обед по улице, дышат свежим тропическим воздухом, омываясь проливным дождём. Получая по пути сомнительный бонус — возможность быть смытыми за борт!
Когда прекратилась качка, началась генеральная уборка разбросанных по всей жилой надстройке разноразмерных колюще-режущих черепков. С накоплением опыта большие куски стало получаться утилизировать без членовредительства. А вот малюсенькие и тонкие фрагменты битой керамики незаметно и так глубоко впивались в кожу, что достать их потом мог только Ярослав Вячеславович. В первый день уборки к 11:30 на прием в лазарет выстроилась очередь из шести человек, ожидавших более 20 минут окончания приёма наиболее пострадавшей уборщицы Насти. В последующие два дня судовой доктор помог профессионально избавиться от керамических иголок ещё восьмерым членам экипажа.
Мизерные осколки впивались не только в кожу неосмотрительно пробиравшихся по надстройке, а затем и наводивших в ней порядок косвенных виновников этого всеобщего бедствия, но и в подошвы их обуви. Как только они выходили на железные или покрытые плиткой палубы, сразу слышался характерный скребущий звук, громкость которого напрямую зависела от величины застрявших в подошвах фрагментов некогда красивых вьетнамских рукодельных изваяний. Настя продолжала страдать после каждой уборки, так как керамические иголки временами выпадали из подошв. На борту царило подавленное настроение. Не унывали только матрос Валерий и моторист Владимир. Несмотря на то, что после последней поездки на улицу развлечений в Бангкоке они остались почти «на нуле». Ведь они купили семь ящиков Тандея в Изабеле отнюдь не для перепродажи.
— Это разве порезы?! — спрашивал перебинтованных Настю и Наталью Евстафьевну разгорячённый ромом Владимир. И показывал свои двадцатисантиметровые шрамы на руках и ногах, — Вот порезы — так порезы!
— Нашёл чем хвастаться! — Валерий искал совершенно другой, как он был уверен, более заманчивый подход к дамам, — Настюха! Не хочешь коктейльчика с колой?
— Пошли отсюда оба! — кричала на них Наталья Евстафьевна и прогоняла протестующих товарищей Настиной шваброй, — Алкашня!
— Да я не вам предлагал, — глядя на улыбающуюся уборщицу, у Валерия всё ещё теплилась надежда, — А? Настюха?
— Ещё бы ты мне предлагал! — полностью закрывала своим торсом смеявшуюся Настю повариха, — Сейчас четвёртый механик придёт и быстро тебе рога вправит!
Когда судно находилось уже в Японском море к неописуемой всеобщей радости всё-таки произошло нежданное уже никем, включая капитана, чудо. В радиорубке сидели командир, старпом и работавший в эфире радист, отправлявший подходные телеграммы агенту во Владивосток. Все пили кофе, не обращая внимания на показавшегося в проёме двери Вениамина Михайловича.
— Ну что ж, всё не так и плохо на палубе? Не то, что в машине, — стармех вошёл в радиорубку, взял стакан, положил в него ложку кофе и налил кипятка, — Вы хоть остатки контрабанды продадите по приходу.
— Кто это вы? — старпом подвинулся и стармех присел на диван.
— Саныч, я не имел ввиду вообще не имеющих никакой коммерческой жилки бедолаг, — он указал на три переложенных подушками и привязанных к передатчику вазы, — Я про умудрившихся в ураган сохранить в целости и сохранности свой хрупкий товар барыг.
С одетыми наушниками Сергей поднял вверх указательный палец и шепнул в сторону сидящих:
— Тихо, нам сообщение.
Старпом и стармех хотели встать, но капитан их остановил многоговорящим жестом:
— Сидите!
Через три минуты совместного звучания печатной машинки и азбуки Морзе радист развернулся со сразу всем понятным выражением лица:
— Есть! Матвей Фёдорович, бункеровка в Пусане и далее: Далянь — Саката, — он оторвал листок, протянул капитану, посмотрел на старшего механика и глубоко вздохнул, — Михалыч, помнишь эту песню: «Ах ты доля, моя доля...? Дальняя дорога...?»
— Ты о чём?
— Готовься к бункеровке.
— Ты это, давай без намёков, — недовольно буркнул Вениамин Михайлович и склонился над капитаном, — Хорошие, что ли, новости?
— Готовься к бункеровке, Михалыч...
Как всё-таки может поменять всеобщее настроение какая-то одна единственная телеграмма! Все обиды и разногласия испарились и в повседневной жизни экипажа наступила настоящая идиллия.