Напарник /Joy Williams «The Fellow»/
Джой Уильямс
Напарник
Помощником смотрителя я пробыл меньше года. Важное квалификационное требование для этой работы — не бояться воды. Я и не боялся. Единственное, что тревожило — появление гиппопотама у меня в голове. Постояльцы, Напарники, как предполагалось, тоже не должны были испытывать страха перед всякой-разной жидкостью, но они по большей части обманывали. В обычное время это не имело значения, потому что ручей был высохший, безжизненный. Дети, когда-то набравшие красивых камешков во влажных местах только для того, чтобы увидеть их потом потускневшими, безжизненными на пыльной полке, думают, что все камни, повсюду, умирают. Даже те, которые они не стали собирать.
До Филиппа — подозреваю, что это было ненастоящее его имя — я работал только с двумя другими Напарниками. Казалось, они всегда были немного пьяными, хотя, возможно, просто о чём-то неутомимо размышляли, пока я наполнял бачки водой, приносил новые ёршики для унитаза и брикеты для гриля. Оба, исчезнув, оставили после себя невероятное количество всевозможных обломков и осколков. Пластиковые детали. Разнообразные верёвочки и шнуры. Загадочные приспособления.
Напарники жаловались на постельных клопов и огненных муравьёв. «Это не постельные клопы», — убеждал их я. — «Это поцелуйники, ласковые убийцы. Поцелуйные клопы извели постельных». Я советовал им обрабатывать муравьиные кучи смесью патоки и моющего средства для посуды, но они не слушали. Об этом свидетельствовали разбросанные повсюду пустые канистры из-под зелёного «Бейгона» от ползающих насекомых.
Местом жительства для Напарников служил скромный сельский дом, расположенный на участке в несколько акров. Единственную дорогу туда пересекал ручей, но он уже много лет не разливался и не затруднял проезд. Историй о высокой разрушительной воде, тем не менее, был легион. В них было трудно поверить. Я стараюсь воспринимать только то, что можно сразу проверить. Не люблю воображать и представлять всякую всячину. Мне приходится быть осторожным с тем, чему я разрешаю проникнуть в мою голову, хотя, конечно, иногда у меня просто нет выбора — как в случае с гиппопотамом — и тогда мне хочется выть от тоски и беспомощности.
Филипп появился в первый день нового года, заявив, что жаждет приступить к работе. Он был рыхлый, бледный, как будто тронутый плесенью, и с ним была собака, о которой он никого не предупредил. Впрочем, строгого запрета на питомцев не было.
Собака о чём-то печалилась.
«Как её зовут?» — спросил я.
«Что!» — резко переспросил Филипп.
Я помог ему разгрузить машину. Собственно, личных вещей там не было, только множество плотно запечатанных картонных коробок.
«Хотите, чтобы я принёс вам ещё что-то необходимое?» — спросил я. — «Еду для собаки?»
«Что?!» — снова заорал Филипп. — «Мне не терпится приступить к делу!»
Я сказал, что постояльцы, Напарники, всегда отмечают, как поразительно быстро здесь для них идёт время.
«Что! Это нелепость! Время никогда никуда не идёт!»
Собака вышла за мной во двор и обнюхала шины моего грузовика. Мы оба посмотрели на небо: оно казалось угрожающим. Я переставил кое-какую мебель на веранде. Собака наблюдала за мной. Если попытаться описать этот взгляд, я бы сказал, что она была глубоко озадачена тем, на что она смотрела, даже самим моим существованием. Мы пошли по направлению к лесу, и я показал псу многочисленные проломы и щели в заборе. «Не ходи туда,» — посоветовал я.— «По крайней мере, если с тобой нет кого-нибудь, желательно — человека.»
«Кого-то вроде Филиппа, ты имеешь в виду», — сказал пёс, хотя, конечно, он не мог этого сказать.
Мы вернулись в дом, он умостился на приготовленную для него лежанку — гнездо из вылинявших пляжных полотенец — и начал задумчиво прогрызать дырку в одном из них.
Я показал Филиппу систему метеооповещения, телефон экстренного вызова, запасные батарейки и свечи, пылесос немецкого производства, которым никто из Напарников никогда не пользовался. Ещё раз спросил, как зовут пса, но он, казалось, меня не слышал. Он сказал, что занят важной работой, чрезвычайно важной работой.
«Никто не будет вас беспокоить», — заверил я. «Университет не интересуется этим местом. Думаю, его бы охотно снесли.»
«Возможно, почему нет», —- согласился он. Сейчас, когда я собрался уходить, он выглядел более дружелюбным.
Оглянувшись на одно из окон, я заметил, что пёс осторожно тянет с книжной полки тоненький сборник стихов.
В тот вечер пошёл дождь. И шёл много дней. Дождь был неярким, просто нудным. Всё это время я, в основном, неподвижно лежал, разглядывая стены. Пустые. Я помню две акварели — они появились, когда я был маленьким мальчиком, и я таскал их с собой повсюду много лет, и вешал в каждой комнате, где бы ни жил — но кто-то авторитетный наконец решил, что они пагубно влияют на моё состояние, замедляя прогресс, и их у меня отобрали. Их нарисовал капуцин. Животные в неволе часто ищут утешение в искусстве, а эта обезьянка была к тому же исключительно талантлива. Мне тогда сказали — когда я был маленьким — что мы с ней ровесники. Ей нравился синий цвет, всё невероятное множество оттенков синего. Она рисовала лихорадочно, как мне рассказывали, обычно по ночам, а потом вдруг заболела и умерла. Как же ей нравилось рисовать! Наверное, она слишком сильно это любила. Может быть, она умерла, пытаясь создать что-то невероятное. Она показывала тайну с помощью тайны. И разве не в этом суть! Разве это ничего не значит!
Я лежал, уставившись на стены, и думал о маленькой обезьянке-капуцине. Я видел её только однажды. Капюшон, окружавший её встревоженное личико, выглядел изношенным. Это она, сказали мне. Та самая.
Когда дождь закончился, я отважился наведаться к дому, но ручей оказался непреодолимым. Вода, пенясь, заливала брод, столбы, отмечающие уровень, полностью утонули или были вовсе смыты. Передо мной открылась картина полной разрухи. Я вернулся к себе и попытался позвонить Филиппу, но ответа не было. Я связался с университетом и оставил сообщение, хотя они редко отвечали на мои сообщения, даже в благополучные времена. Вернувшись на следующий день, я заметил, что деревья в лесу выглядят как-то особенно свежо и приветливо. Всё было тихо, умиротворяюще, если не считать шум воды, которая и не думала спадать.
Но когда я снова приехал, меньше, чем через двадцать четыре часа, я был ошеломлён, обнаружив сухое русло. Было похоже на то, что кто-то выключил ток, и, думаю, так вполне могло случиться на самом деле. Не стоило упускать это из виду. Я быстро переехал через брод и припарковал грязный грузовик у дома. Казалось, всё в полном порядке, кроме того, что машины Филиппа не было.
Бушующие воды не выбили меня из колеи, я смотрел на них равнодушно, ничуть не тревожась, а теперь, когда всё закончилось, сердце колотилось сильнее и сильнее, пока я шёл к дому.
«Филипп!» — позвал я, но войдя обнаружил только пса в гнезде из полотенец. Ни следа Филиппа или его вещей, всех этих привезённых им запечатанных картонных коробок. У меня вдруг ужасно заболела голова. Это всегда было сигналом для двери в моей голове — я ощущал это именно как дверь, большую красную дверь — чтобы она открылась и впустила гиппопотама. Он жил в стихотворении, но до этого он томился в зоопарке. Я пытаюсь выбросить стихотворение из памяти как можно скорее, только никогда не получается достаточно быстро. Когда он захочет, он возвращается. Гиппопотам. Детёныш гиппопотама.
«О, я знаю это стихотворение», — сказал пёс. «Крейг Арнольд. Всё заканчивается появлением младенца... невинного... гениального...»
«Да...» — произнёс я срывающимся голосом.
«...чей первый шаг случился как раз тогда, когда ему пришлось подняться, в полном одиночестве...»
«Да, да...» — сказал я, всхлипывая.
«... по крутым ступеням на гильотину.»
Мне необходимо было лечь. Я дотащился до спальни, упал на кровать и закрыл глаза. Придя в себя несколько часов спустя, я увидел, что псу удалось разжечь костёр. Было не настолько холодно, чтобы понадобился костёр, но всё равно это оказалось приятно.
Я удивился, что у него получилось.
«У меня была растопка», — сказал он. — «Нашёл в ящике.»
«Ну, даже если так», — сказал я.
«Теперь, когда дождь кончился, мы можем использовать яму для костра во дворе. Я осмотрел её недавно. Она большая, правда? И эти известняковые плиты вокруг. На них такие маленькие мордашки, да?»
«О, я надеюсь, что нет», — искренне сказал я.
«Кажется, они кричат.»
«Я не должен кричать», — сказал я.
«Что ж, когда-нибудь всё меняется. Я помню, как я умер — как я умирал — снова и снова. Это было ужасно. Никакого ощущения полноты или покоя. Каждый раз я боролся. Без толку. Я умирал. Каждый раз я спрашивал: «Неужели ничего нельзя сделать?» Тишина в ответ. Мне так хотелось уйти от этих нескончаемых финалов. Там ещё очень много всего есть. Но мои попытки сталкивались с большим сопротивлением. И всё же меня переполняла решимость вырваться. Поэтому я нанял амануэнзиса — автоматрон, чтобы он помог мне с анамнезом.
«Филиппа? С твоими воспоминаниями о других жизнях?»
Он уставился на меня.
«Слова бывают такими странными, правда? — сказал я, моё возбуждение понемногу уходило. — «Достаточно переставить или заменить одну-две буквы, и смысл получается совсем другой. Легко можно перепутать, например, если проходишь тест или что-нибудь подобное.»
Я снова был маленьким серьёзным мальчиком, ребёнком, копящим деньги, чтобы купить акварели, нарисованные капуцином.
«Амануэнзис* и анамнезис**», — добавил я.
«Есть тесты, и есть другие тесты», — сказал пёс.
«Где Филипп?» — спросил я.
«Его нет. Смыло. И вместе с ним — истории моих жизней. Он верил, что собрал их все, но нет. Сотни и сотни часов работы, и это ещё далеко не конец. А он снова исчез. Неразборчиво. Рассыпается. Утрачено.»
Я подумал, что моя работа в должности помощника смотрителя на этом завершена.
«Он ушёл, когда ему показалось, что я сплю. Но я не спал. Я побежал за ним. Я видел всё. Смыло.»
«Он записывал то, что ты рассказывал, на какое-то устройство, или просто писал от руки?»
«Я не сторонник электронных устройств», — проворчал пёс.
«По-моему, Филипп был глухой.»
«Глухой?»
«Совсем глухой, я думаю.»
«Значит, он записывал всё, что, я говорил, так, как ему представлялось, а не...»
«Наверное», — сказал я.
Пёс снова начал теребить дырку в пляжном полотенце. Она ничуть не увеличилась, что, по моему мнению, свидетельствовало о его незаурядном мастерстве. Мы молчали, глядя в огонь.
Наконец, он заговорил: «Иногда мои решения слишком недальновидны.»
«Процесс выбора вообще очень загадочный. Никогда не мог его понять», — сказал я.
«Я всё это время думал, что именно мою работу оценили по достоинству.»
«Уверен, что оценили. И ценят.»
«Река безразличия течёт по стране забвения. Так всегда было. Так не должно быть всегда. Вот то, что я принимал во внимание и должен продолжать учитывать.»
Огонь горел восхитительно. Пёс, безусловно, знал, как сделать костёр.
Я любил его.
«Мы должны уйти», — здраво заметил я. — «Нам не стоит оставаться. Пришлось бы слишком много объяснять.»
«Да...» — он вздохнул. — «Мы начнём сначала. Навсегда лишившись своего дома, мы ищем благополучия где-то в другом месте. Иногда это возможно. Но чаще — нет.»
Его шерсть была более тёмной и блестела сильнее, чем мне поначалу виделось.
«А всё-таки, как бы ты назвал свой цвет?» — спросил я. — «Как ты хочешь, чтобы я его описал?»
«Торт Пища Дьявола», — сказал он.
«Это хорошо. Это прекрасно.»
«Я так и думал», — сказал он.
*Амануэнзис – у поздних римлян название раба-писца
**Анамнезис – согласно теории эпистемологии Платона – воспоминание о знании, полученном до рождения
*** Фото халяльное
