Что тебе снится…

(исторически неточный рассказ с некоторыми реальными персонажами)

 

«Может, ты снова в тучах мохнатых

Вспышки орудий видишь вдали

Или, как прежде, в чёрных бушлатах

Грозно шагают твои патрули»

 

(М. Матусовский «Крейсер Аврора»)

een

Надежда Константиновна покачала скромной седой укладкой:

— Седьмого октября я никак не могу, Володенька. Тем более утром. У меня шугаринг в девять.

— Was ist das шугаринг? — наморщил лоб Ленин. — Коммунистическая ячейка Норвегии? Пятый Интернационал?

Крупская улыбнулась:

— Ты трудоголик-идеалист, дорогой. Отдохнуть тебе надо. Шугаринг — это персидская эпиляция. Удаление волос при помощи сахара.

Ленин отложил в сторону бутерброд с икрой:

— Какая странная альтернатива обычной бритве. Интересный народ — персы. Волевой. Изобретательный. Целеустремлённый. За такими людьми будущее. Сахаром бреются. Надо же.

Владимир Ильич задумался:

— Впрочем, я всегда говорил, что внешняя ухоженность и мировая революция совершенно совместимы. Пролетарские женщины откровенно пренебрегают этим аспектом. А жаль.

Надежда Константиновна грустно кивнула и подлила в тарелку мужа половник ароматных похмельных щей из изящной супницы под гжель. При этом золотое кольцо на её безымянном пальце таинственно блеснуло крупным рубином:

— Не все могут позволить себе такие процедуры, мой друг. Бедность. У нынешних женщин совсем нет денег. Да и времени тоже. От станка к колыбели. От плуга к плите. Мартены не ждут. Время бабам лить сталь.

— Это, по меньшей мере, странно, — Ленин поднёс ложку ко рту и замер, — мы повсеместно декларируем экспроприацию и качественное раскулачивание. Куда все деньги деваются, убей, не пойму. Мистика.

— Ешь, ешь, — погладила Ильича по голове Крупская, — щи остынут. И очень тебя прошу, зайди на обратном пути к Либерману. Я заказала тебе дюжину костюмов и набор кепок, а ты уже два раза пропускаешь примерку.

Покончив со щами, Владимир Ильич буднично поинтересовался:

— Что у тебя на второе, душа моя?

Крупская славно захлопотала:

— Шницель, Володенька.

— Венский, надеюсь?

— Jawohl, meine Liebe.

Ленин удовлетворённо кивнул:

— Венский — это вполне кошерно, Наденька. Правильный шницель, он словно белужья икра. В таких изысках вечный бунт. Общественный вызов. Однако же культура потребления такого деликатного продукта суть не подвластна рабоче-крестьянскому вкусу. А значит, важна крайняя умеренность и даже полное воздержание в массах. Для народа полезно просо. Ячмень, чечевица, булгур в шаббат. Пряники.

Надежда Константиновна смотрела на мужа с неподдельным восхищением:

— Однажды тебя увековечат, Володенька. Однажды увековечат.

— Поди знай. — загадочно ответит вождь и жадно вгрызся в сочное мясо.

 

twee

Ленин по-хозяйски поглаживал здоровенный ствол орудия. Аврора только встала в доки Франко-русского завода в Петрограде на капитальный ремонт, и вождь пролетариата не мог упустить шанса проверить всё лично.

— Вот это мощь! Какой калибр! — восхищённо верещал Владимир Ильич. — Миш, а можно я жахну? Хотя бы холостым.

Капитан первого ранга Михаил Ильич Никольский только отмахнулся:

— Да ты что, Вов. Мы же в доке. Тут такая акустика, что от вибрации весь боекомплект сдетонирует. От нас только пыль останется, натурально.

— Революционная пыль, заметь. — многозначительно поднял палец Ленин.

— Фу! — брезгливо поморщился Никольский. — Ты зачем палец поднял?

— А что?

— Это палец матроса Чижова. Мы его с момента отсечения не трогаем.

Владимир Ильич искренне заинтересовался, но палец не выбросил. Так и держал его многозначительно поднятым вверх:

— Чижов сифа?

— С чего ты взял?

— А хули такая странная неприкасаемость?

— Ввиду отсутствия соответствующих прав. Матрос Чижов сам себе его отрезал. Не перенёс позора.

Ленин был явно впечатлён:

— Так он Якудза?

Никольский кивнул:

— Естественно. Мы все тут Якудзы.

Вождь нахмурился:

— После Цусимы, надо полагать? Я так и знал, что там не всё гладко прошло.

— あなたは狂っていますか？— покачал головой капитан Авроры. — Еле ноги унесли.

Владимир Ильич задумался:

— На мой взгляд, влияние восточных культур на российские умы только усилится со временем.

— Думаешь?

— А тут и думать нечего, Миш. Ты ролл с угрём пробовал?

— Унагимаки?

— はい.

— Разумеется.

— А еда, то бишь пища — это на самом деле колоссальный агрессивно-этнический фактор, дружище. Не успеем оглянуться, и наши потомки того и гляди начнут зачитываться каким ни будь Муракамой или Кавабатой. А давление японских субкультур на неокрепшие умы молодёжи? Это же вообще пучина хаоса. Культ самоубийства. Каллиграфия. Мисо-суп. Хентай, да и только.

Никольский пожал плечами:

— Думаешь, революция лучше, чем Укиё-э?

— Определённо.

— А по мне, так лучше уж пожизненная приверженность мафиозному клану Сумиёси-кай.

— Ты сумиёси, что ли? — передразнил его Ленин. — Слышал бы тебя, достопочтенный Харукити Ямагути. Тут одним пальцем не отделаться. Такое бесчестие — хоть брюхо вспарывай. Я палец уношу с собой. Мне рассмотреть его охота.

— Но там инфекциям нет счёта!

— А я не вижу ни одной.

Капитан Авроры посмотрел на растворяющееся в водах Невы бронзовое солнце:

— Всё равно не понимаю я этой твоей пролетарской волокиты. И Энгельсу с Марксом не доверяю. Немцы же, Володь! Ну как ты можешь в принципе европейцам доверять? Срамота же!

— Объединение общей идеей есть основа массового мышления в независимости от национальной…

— У них свои идеи на уме. — перебил его Никольский. — Вот помяни моё слово, Вов. В последний момент они не просто дрогнут, но и санкции против нас введут. Так что я против.

— Чую, быть беде. — зло и хитро прищурился вождь. — Как знаешь, Мишенька. Сам меркуй. 頑張って！ —  сухо бросил Ленин и быстро сошёл по трапу на пирс. И удалился, не оглядываясь.

 

Капитан Авроры тревожно смотрел ему вослед. Жить офицеру оставалось два месяца.

 

drie

На палубе крейсера Аврора творился сущий кавардак. Подвыпившая матросня нахально окружила офицеров, которые, безусловно, были в математическом меньшинстве. Капитана брали на голос и характер, но офицер был не робкой дюжины:

— Господа! Прошу вас, не все сразу. Прекратите балаган! И пусть говорит кто-то один.

Откуда-то из толпы раздался грубый пьяный голос:

— Все господа легли на курс Петроград — Константинополь. Кругом товарищи, контра.

Капитан первого ранга Никольский обернулся на голос:

— Как ваша фамилия, товарищ?

— Клим.

— А допустим, имя?

— Чугункин.

Никольский словно что-то вспоминал:

— Клим? Клим Чугункин? Чёрт побери, что-то до опизденения знакомое. Вы плохо кончите, Чугункин. На лицо очевидное влияние Каутского.

Матрос оскалился:

— Не бзди, вашбродь. Уж точно не сдохну, как собака.

— Ну-ну. — почему-то улыбнулся Никольский. — Так чего же вы, товарищи, в итоге от меня хотите?

На передний план вышел старшина первой статьи Матвей Желдызов:

— Если женщина раба, не будет и нам свободы! Избирательные права женщинам! Даёшь баб в политику!

Никольский продолжал улыбаться:

— Вот! Вот это правильно, Желдызов. А главное — очень вовремя и к месту.

Товарищи матросы зашикали на старшину, и тот ретировался с переднего плана не солоно хлебавши. Никольский, словно предчувствуя беду, закурил:

 — Какие будут ещё пожелания, товарищи? Только прежде чем складывать буквы в слова, прошу вас минимально озадачиться смыслом. Дабы избежать фатально абсурдных эскапад в стиле старшины Желдызова.

Из-за спины Никольского раздался голос машиниста крейсера Николая Брагина:

— Встань под красные пролетарские знамёна, сволочь!

Капитан Авроры даже глазом не моргнул:

— Встать под красное знамя? Имеется ввиду фактическое географическое перемещение по указанным координатам? Мне следует встать и немного постоять под алым стягом? Уважить кровавую хоругвь? Просто признать бордовый штандарт? Отдать должное постыдной орифламме? Благоговейно застыть пред рубиновым босеаном?

Никольский с улыбкой обернулся, но в это время грянул выстрел, и офицер рухнул замертво. По доку раскатилось тревожное эхо. На палубе воцарилась тишина.

Матрос Чижов по прозвищу «чиж четыре пальца» постучал забинтованной рукой по голове стрелявшего Брагина:

— Ты что наделал, ди… Ди… Ди…

— Слова «дегенерат» и «дебил» пишутся и произносятся через букву «е». — уловив направление мысли матроса Чижова, подсказал лейтенант Эриксон.

— Ты что наделал, долбоёб! — пошёл альтернативным путём Чижов. — Кто же теперь сдвинет с места это корыто? Мы же даже от пирса не отчалим!

Растерянный Брагин многосмысленно пожал плечами:

— А хули?

— Нет-нет, товарищ матрос, — снова вмешался Эриксон, — так не пойдёт. Сказать просто «а хули» — значит заведомо принять безальтернативную концепцию бессмысленности. Нужна смысловая и личностная привязка, товарищ Брагин. Понимаете?

— Нихера.

— Ну, задайте себе вопрос. А хули кто?

Брагин и остальные матросы задумались. Спустя минуту Брагин ответил:

— А хули он.

— Вот. Умница. Он. Теперь задайте себе другой вопрос. А хули он что? Хули он, начисто выбритая офицерская шкура, настолько, сука, образован, что знает как минимум несколько синонимов слова флаг?

Брагин передёрнул затвор винтовки. Однако Чижов снова замахал забинтованной рукой:

— Ну, хватит, Коля, палить понапрасну. Упомянутая кровавая хоругвь и меня, конечно, сильно из равновесия выводит. Хрен знает, что это такое. Но Эриксона валить ещё очень рано. Пусть принимает командование и выводит посудину в Финский залив.

— Честь имею! — щёлкнул каблуками лейтенант Эриксон и твёрдым офицерским шагом ушёл на капитанский мостик.

Через некоторое время из громкоговорителя раздался его чёткий командный голос:

— По местам стоять! С якоря сниматься! Команде встать по правому и левому борту! Боцман, раздайте матросам вёсла! Ну, навались, братцы!