В умат

— Знаешь, что такое приапизм? — Спросил он, стоя ко мне в пол-оборота, и так, как бы не в кипишь. До этого втирал своей медсестре что-то на тему лекарств, которые жрет горстями, но всё не в кассу.

Я неопределённо пожал плечами, давая понять, что не прочь, если мой ответ органично ляжет в КАНВУ ЕГО ЭПОСА. Настроение терапевта заметно улучшилось после того, как я зарядил ему косарь лавэ со сдержанной мольбой в глазах продлить больничный. Он вкурил тему мгновенно, хотя до этого смотрел волком, с лёгкой, профессиональной ненавистью. Вид денег снимает боль и сокращает спазмы дистанций.

 

— Что такое приапизм не знают даже все они! — он поднял перст и пронзил им три этажа над нами, где тусили, шорхались по коридорам и создавали видимость трудовой деятельности толпы бездарей и тунеядцев в белых халатах и халатиках. Кто там плавал, тот знает. — Эти старухи думают, что у меня хуй стоит на них, идиотки, а я просто хотел сбить давление. Короче, — он подвигал тазом, пытаясь немного распределить гидравлику в штанах и снова направил жало на медсестру, — щас этот больной уйдет, расскажу такое, уссышься. Больной — жало опять на меня — приходи у понедельник, и не забудь повторить сегодняшнюю процедуру. — Он выразительно сложил троеперстие и помусолил пальцами. Я кивнул и чуть не щелкнул каблуками от избытка благодарочки.

 

Когда удачно косишь от работы, воздух всегда пахнет по-особенному. В нём появляются нотки весны и надежды, даже если с неба опять валит это белое гавно и мороз крепко держит хватку. По большому счёту, я пришёл к врачу, чтобы рассказать ему, что он ничего не знает о солнце, ибо в шахте он не был.

А вот я знаю. Я знаю кое-что о солнце, о свете. О тьме. Пару дней назад в умирающем подземном телефоне я услышал самую несмешную шутку в этом тысячелетии, которая заключалась в том, что некие злые силы ударили по энергетической инфраструктуре, свет вырубило по всему городу, нет ни телефонной ни сотовой связи и мне настоятельно рекомендуется прямо сейчас начать привыкать к земле на глубине 1070 метров.

 

«Меня держала за ноги земля, медленно любила, пережёвывая».

 

А я был в чреве земли, уже натирался тьмой, пил её, пропитывался. Земля раздумывала, пустить ли сок, чтобы переварить меня всласть, превратить в кусок угля или породы, играла мной, живым ещё, дышала теплом, метаном. И я вместе с соком земли всё больше проникался железобетонной идеей, мол, если на этот раз удастся выжить и снова увидеть соЛНце, — положить этим пидарасам в конторе на стол свой шахтёрский партбилет и сказать каноническое: «Ебитесь в рот. Ваш Джон».

 

Меня вытащили почти через сутки (на самом деле, чуть меньше, припиздел, сори). Я выехал, переполненный тьмой и решимостью. От кипящего в крови коктейля из адреналина и норадреналина мой седой чуб снова стал чёрным. Хотелось наломать дров, рубить с плеча и бить, бить в набат. Или в чьё-нибудь лицо, на худой конец.

 

— Эй, ты, короче, нах! — я обернулся. В дверях этот припудренный доктор нетерпеливо манил меня рукой, вот так. Шо?

— Мы заболтались, я забыл сделать вам запись в карточке. Идёмте.

 

В кабинете я снова уселся на стул для пациентов, а он открыл мою карточку и принялся строчить. Через минуту, кажется, он вовсе забыл обо мне. Подыскивая нужное слово, он застывал, смотрел в окно, грыз колпачок ручки, потом снова с головой нырял в текст. Время шло, в больничной тишине рулил лишь этот тихий летописный шорох. Медицинская сестра искоса бросала осторожные взгляды на своего маленького беспокойного бога, но молчала. Меня стала немного рубить эта фигня и я заёрзал на стуле.

— Щас, щас... — пробормотал «лепилла», неотрывно трамбуя вязь кириллицы в строку. — Щас тока концовочку... не могу... не могу кончить...

«Может это побочка? — подумал я, — асфикция? Кастрация? Консумация? Я моряк, и слишком долго плавал в подземных водах. Ебучий угольный бизнес. Они ПОГУБ-БИЛИ меня! Недостаток кислорода и соЛНца всегда вызывает приступы поэтической тошноты и мизантропии. Мне всё это снится. За окном падает снег с цветущих абрикос...»

— Эй ты, больной! — доктор бесцеремонно вернул меня на землю, — отнеси это по-быстрому у кабинет напротив. — И, наклонившись к моему уху, добавил дрожащим от непонятного чувства, обжигающим шёпотом:

— НА ПОДПИСЬ!

 

С трудом подавив в себе желание пробить ему локтем, я пересёк коридор и вошёл в кабинет с многообещающей табличкой «Психосексопатолог». Даже не буду распинаться, что я там увидел, вот это вот сидящее за столом, — я лишь припудрю гавайскими гирляндами контур, а пустоту внутри пусть каждый заполнит своим воображением. Она выглядела намеренно так, чтобы даже случайно заглянувший посетитель был убеждён, что здесь юзают и курят именно психо, сексо, и другие патологии. Я двумя руками протянул ей свою амбулаторную карточку и уважительно слегка просел в коленях. Она окинула меня раздевающим взглядом, требующим обратной связи. «Овуляция» — мелькнул в голове вяленькый сперматозоид-мысль. Почему у них, медиков, у всех одно на уме? Костюм обязывает? В ее взгляде психо и сексо было в равных пропорциях, тесный белый халат с трудом сдерживал бунтующую плоть, и теперь я понимал почему терапевт напротив сошел с ума под ежедневным напором этих флюидов. Его не спасли даже две кирпичных стены. Не мигая глядя мне в глаза, она закинула ногу на ногу по такой размашистой амплитуде, что Шерон Стоун просто лопнула бы в шпагате по шву, а шов сексопатолога был вот он, гладко выбрит, и, кажется, даже уже лоснился от выступившей смазки. Я был готов допустить, что она без преамбул сразу водрузит ноги мне на плечи, но она вместо этого, указала на стул, взяла мою карточку и начала ЧТЕНИЕ. Читала она вслух хорошо поставленным голосом, монотонно и ровно, а я медленно ах! уевал от такой необычайной трактовки моей истории болезни. Или не моей? Нет, это глюки, это кессонная болезнь, точно. Меня слишком быстро вывезли на поверхность и теперь мой мозг умирает. Вызовите СКОРУЮ! ВРАЧААА!!

 

— «Бигудигуди

 

Тише, тише, она поманила меня пальчиком. Вот так, хотя ее руки даже не пришли в движение. Вот так, сквозь пустырь, она шла вдоль девяти или пятиэтажки, медленно и ровно, вздымая волнами длинное платье, она шла для меня. Мы знали друг о друге кое-что, у нас была связь, предыстория и стоило прямо сейчас завершить что-то начатое вчера или на днях, поэтому даже не поворачивая головы в мою сторону, она кидала мне месседж, что я уже могу приблизиться и забрать то, что она приготовила для меня. Мне трудно сейчас говорить тебе это, в горле ком, но на её платье был разрез такой длинны, что все тайны без труда становились явью. Она обошла какие-то камни, присела, а потом и вовсе, истомившись, прилегла прямо на землю, на бок, ко мне лицом.

— Я принесла документы! — хохоча, она протянула мне папку, — там всё, вам не нужно уже приходить завтра в МФЦ!!!

Я взял из её рук папку, принял лекарство, просто на сухую (всухомятку) закинув пригоршню колёс в рот, отчего вороны в моих карманах и голове зашебуршились. Всё стало немного выравниваться, из-за туч выглянуло солнце, но по всему было видно, что дождя не миновать. Я бросился ее поднимать, но это стоило труда. Она не стояла на ногах. Как принято выражаться в маргинальной среде, она была «бухая в три пи... зды». Прохожие оборачивались и были к нам более внимательны, чем к себе. Мы оба понимали, — главный ее документ, что она принесла мне на подпись, таится у неё между ног, путается где-то в разрезе платья, в медовом сейфе мохнатых джунглей, но чтобы оформить всё как надо, нам нужно подняться хотя бы на второй этаж, где от прошлых жильцов шаром покати, под ногами хрустит разбитое стекло и мусор, но где осталось хоть что-то — продавленный грязный диван с классически торчащей посередине пружиной. Дураку было понятно, в чём заключалась куртуазность маньеризма и, не побоюсь этого слова, конформизм консенсуса предстоящего коитуса — суметь её выебать на этом диване так, чтобы пружина не разорвала ей очко на немецкий крест. Обычно во сне такие мысли бессвязно пробегают титрами где-то по периферии подсознания и от них ни холодно ни жарко, но в этот раз я почувствовал странное тепло к этой едва знакомой красивке, штоп я её рот чах-чах. Она принесла мне документы и мне следовало их подписать, как следует, не ударить лицом в грязь, не испортить борозду. Она принесла мне себя, будто на блюде созревшую хурму, врождённая жрица случайной любви...

 

Еще пару секунд психологиня подрагивающими ресницами ловила затухающие звуки собственного голоса, потом осторожно закрыла рукопись и произнесла с влажной хрипотцой, индо после оргазма:

— Он не кончил... Ээээ... А вам когда за больничным?

Я пожал плечами.

— Ну.. думаю, дней через пять. Мне надо прийти в себя.

— Зайдёте ко мне. Я за это время должна сочинить заключение вашего анамнеза.

— Там это.. Листов мало осталось. Постарайтесь, пожалуйста, не угандошить мою амбулаторную карту окончательно.

— Ничего, я вкладыши вклею.

— А может... может давайте я просто сейчас поставлю вам ПОДПИСЬ?

— Вы? Мне?! Это интересно.

— Ну да. А что? Ну, давайте вы мне.

— То есть «ты мне — я тебе»? По Станиславскому?

— Разумеется. Если, конечно, вы не боитесь экспериментировать.

— Вы уверены, что мы говорим об одном и том же?

— Я уверен, что мы думаем об одном и том же.

 

Склонив голову набок, она мерила меня взглядом вверх-вниз с нарастающим интересом. В глазах разгорались угольки сексопатологии. Нога на ноге в элегантной красной «лодочке» медленно покачивала длинным, тонким каблуком, в отточенных пальцах задумчиво гулял карандаш.

— Ну хорошо. Замкните дверь. Ключ в замке.

 

Потом, когда обменялись подписями под нашим случайным коммюнике и я застёгивал ремень на джинсах, она, поправляя смятый белый кокошник на растрёпанной гриве, спросила:

— А тебе разве не интересно?

— Что именно?

— Что будет дальше, в этой твоей больничной истории.

— Нет, конечно. Я же шахтёр, а не графоман. Кому нужны эти ваши фантазии, высосанные из пальца?

— Высосанные? Из пальца?! — Вновь налетевшее из ниоткуда летучее облачко феромонов осветлило её лицо и заставило на пару секунд замереть. — Ну-ка, ну-ка... Постойте. Не открывайте пока дверь.

 

Моя рука послушно замерла на пряжке ремня.

 

Literary Partnership «John and Davy Jones»